Тон не допускал ни малейших возражений. Пациент с трудом привстал — руки обессилели, и перекатился на спину. Исхлёстанную кожу жгло, столешница припекала, как огромный перцовый пластырь. Артём вернулся, театрально воздел капающий веник над головой, и Блейелю показалось, что у него выбриты подмышки. Может быть, это давно стало нормой? И в Германии тоже? Он не знал. Да какое ему дело до Германии, принято ли это в Сибири? Можно спросить молодого человека; раз уж он лежал голышом на верстаке и позволял себя хлестать, то можно спрашивать всё, что угодно.
— Легенда, та, на Холодных ключах, это правда она, или это ты?
— Не понял.
— История о Мрас-Су и Кара-Томе. Ты действительно перевёл то, что она рассказала, или ты там что-нибудь…
Прутья коснулись бёдер. Он понимал, как смешно это выглядит, но накрыл свои причиндалы руками, как футболисты, построившиеся стенкой.
— Мотя, не бойся, я тебе ничего не сделаю.
Но убрать руки было бы ещё хуже, потому что его член неожиданно воспрянул. По крайней мере, ему так показалось. Но не мог же он поднять голову, чтобы посмотреть!
— История… — повторил он, осекшись.
— Не понимаю, что ты хочешь спросить. Или не хочу понимать. Потому что если попытаюсь, то очень уж похоже на оскорбление.
— Нет, нет, ничего такого я не имел в виду.
— Вот и прекрасно.
Он только дважды скользнул по паху Блейеля и перешёл на живот.
— А как ты думаешь, Мрас-Су — то есть Ак Торгу, конечно. Что-то я заговариваюсь сегодня. Значит, Ак Торгу. Вот эта легенда. Уж не хотела ли она что-то этим сказать?
— Например, что?
— Не знаю. Что-то такое.
— Ах. Нет, не думаю. Только что я сам рассказывал тебе про Леонова и тоже не имел в виду ничего такого. — Он отложил веник. — А теперь меняемся. То есть, сначала я тебя оболью.
За это время Артём успел обработать грудную клетку Блейеля, поросшую островками волос. Его облили дважды, и он намылился шампунем, стоявшем на верстаке. Вода стекала между половицами в землю. Освежённый, распаренный новичок взялся за ковш, чтобы поддать пару, потом за веник, чтобы оставить логистика из Штутгарта ещё на пару шагов позади.
После первой же стопки «Пяти озёр», несмотря на плотную закуску из пельменей, щедро политых сметаной, его потребность увидеть Ак Торгу наедине стала непреодолимой. И как только она после еды вышла, он подскочил.
— Пойду принесу кое-что, — сказал он Артёму. В комнату (их разместили на двух раскладушках, в комнатушке за стенкой от кухни, украшенной огромным пёстрым ковром на стене) он действительно зашёл, но не для того, чтобы что-то взять, а чтобы кое-что проверить. Потом он прокрался мимо кухни в сени.
Разумно ли ждать её здесь? Пожалуй, нет. Слишком близко, остальные услышат. Он вышел на веранду, дверь чуть скрипнула. Он и не заметил, что вышел в одних носках. Пол был сырой.
Вот и она. Посвистывая, идёт к нему между тёмных грядок.
— Ак Торгу!
— Oh. Matthias?[48]
—
— Matthias?
— Sorry, sorry, — but I love you.[50]
Она тихонько рассмеялась, снова назвала его Матиасом и что-то произнесла по-русски.
— It’s — I really — I never felt this way before,[51] — запинаясь, проговорил он. Она снова что-то сказала по-русски. Немного склонила голову набок, наморщила лоб, но улыбалась. Он видел её лицо в слабом отсвете лампочки из сеней, дверь осталась полуоткрытой.
— I love you, — повторил он. И, чтобы доказать самому себе, что он способен на такую отвагу не только на чужом языке, прибавил: Ich liebe dich.[52]
Она засмеялась, на этот раз погромче, взяла его за обе руки и начала потихоньку раскачивать, вправо-влево. Наклонив голову, смотрела на него.
— Sorry. Sorry, — в горле у него запершило, и он поцеловал её в губы.
Её губы. Язык. Соприкосновение. Несколько мгновений. И от возбуждения он не осознавал, что чувствовал и делал новый Блейель.
Она тронула его за руку и повела к двери. В сенях, хихикая, указала на его промокшие носки. Теперь он вспомнил, как нужно было сказать это по-русски. Снова произносить признание вслух было слишком поздно, но он чуть слышно прошептал его ещё раз, пока она открывала дверь на кухню. Пожалуй, умнее было бы не вваливаться сразу на ней — но это ему пришло в голову, когда он уже вошёл.
Четверо остальных замолкли. На Артёма он и глаз поднять не мог, а Соня разглядывала его ещё с более уморительной миной, чем её братец. Он поспешил снова сесть за стол. Ак Торгу вымыла руки. Татьяна подняла кубок, и банщик перевёл:
— Надо отпраздновать возвращение.
— За Холодные ключи! — откликнулся Блейель — приступ отчаяния неожиданно сменился ликованием.
