— Почему ты уничтожаешь все, к чему прикасаешься? — Шепот превратился в шипение.
— Я не убивал Габриэлу. И не имею никакого отношения к болезни ее сестры.
— Ты и тогда говорил то же самое!
— И тогда я тоже никого не убил! — резко поднял голову Тимофей.
— Ну конечно! — Бокал задрожал в крепко сжатой руке, и вино заплескалось внутри. — Ты никогда ни в чем не виноват! Просто каждый раз, как только у меня появляется хоть крохотный шанс наладить свою жизнь, — появляешься ты. И все летит в бездну!
— Для того чтобы наладить свою жизнь, нужно было работать и трезво оценивать свои силы, — сказал Тимофей. — Я буду помогать тебе деньгами. Но тебе придется продать этот дом и переехать в район подешевле. А лучше бы вернуться в Россию.
— Что? — Рука с бокалом перестала дрожать. — Вернуться? Чтобы все плевали мне в глаза? Смотрели как на несчастную идиотку, которая за границей ничего не смогла добиться и вернулась несолоно хлебавши?!
— Некому будет смотреть на тебя так. Прошло почти пятнадцать лет. В России у тебя нет уже никого, кроме меня.
— Да… Только ты. И ты будешь смотреть на меня, как инопланетный хирург. Ты не смотришь. Ты… препарируешь. — В несколько больших глотков мать опустошила бокал и поставила его на стол. — Зачем ты явился? Хочешь разрезать мне голову и посмотреть, как работает мой мозг?
— Хочу забрать свои вещи.
— Ну так забирай. И уезжай немедленно.
Тимофей сделал шаг к лестнице на второй этаж, но остановился. Повернул голову к матери.
— Ты ведь сама меня пригласила…
— Убирайся прочь!
Тимофей опустил голову и медленно начал подниматься наверх.
<p>87</p>ЧЕТЫРНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАДПервое время после развода родители Тимофея не общались. С Тимофеем отец тоже не виделся — хотя формально имел на это право.
— Почему? — спросил следователь.
Отец говорил торопливо, словно спешил поскорее выговориться — пока не прошел запал. Ломаный немецкий язык в его исполнении чудовищно мешался с русским. В сложных случаях на помощь приходила мама. Она то и дело всхлипывала, пыталась дополнять рассказ отца подробностями. Но следователь эти попытки пресекал.
— Почему вы не общались с сыном? Вы находились в ссоре?
— Нет. Разве можно поссориться — с ним? — Отец кивнул на Тимофея и горько засмеялся. — Просто… Парень тут вроде прижился. В приличной школе учится. А я — кто? Простой слесарь. О чем мне с ним говорить? Рассказывать, как унитазы чиню?
— У вас есть проблемы с алкоголем?
— Нет у меня проблем. Выпиваю иногда — ну так а кто не выпивает?
— Ясно. Продолжайте.
— Ну и как-то случилось, что мне деньги понадобились. За квартиру задолжал… еще там, по мелочи. Да и вообще домой хотел вернуться! Опостылело мне тут. А дома, известное дело, стены и те кормят…
— Стены? — удивился следователь.
— Поговорка, — объяснила мама Тимофея.
— Ясно. Дальше?
— А что — дальше? Где их взять-то, деньги? Вокруг соседи — такие же нищеброды… Ну я и поехал к Лене. Подкараулил возле работы, когда выходила. Она меня выручила. Ну, и разговорились. — Отец посмотрел на маму.
— Я в тот период находилась в крайне взвинченном состоянии, — поспешно сказала мама. — Мне казалось, что Штефан что-то от меня скрывает. Поделиться мне было не с кем — с подругами о таких вещах не разговаривают, а встреча с бывшим мужем спровоцировала на откровенность.
— Какого рода откровенность?
