— Обними меня, Стефан, — не выходя из образа, попросил вампир. — Ты так трогательно выразил свои истинные чувства, что я просто облился горючими слезами в душе, — без грамма серьезности в голосе, заявил он, отворачиваясь.
Младший Сальваторе ничуть не удивился, потому как другой реакции на свои слова и не ожидал. Но все же что-то живое и трепетное промелькнуло на мгновение в черных глазах, что заставило его надеяться, будто его последняя фраза не осталась пустым набором звуков.
— Где Фрэнки? — после минутного раздумья, поинтересовался старший вампир, нервно переминающийся с ноги на ногу возле двери в спальню Елены.
— На охоте, — услужливо пояснил юноша, смутно начавший догадываться о сути любопытства родственника. — Дамон, брось! Ты же не…
— А почему бы собственно и нет? — хитро прищурил он глаза в ответ, всего на секунду оборачиваясь назад. — Может, даже приучусь к твоей диете.
— Да как у тебя вообще… — задохнулся от возмущения Стефан. — Оставить ее одну?! Сейчас? Только из-за одного видения Бонни, которое вообще непонятно к какому времени относится? — его настолько поразила столь несвойственная брату самоотверженность, дурацкая тяга к подвигам и неизвестно зачем проснувшаяся человечность, что на время пришлось позабыть о необходимости говорить шепотом. Притом делал он это скорее осознанно, по наитию какого-то очень разумного внутреннего голоса, желая разбудить Елену прежде, чем ее любитель кровожадных садистских фантазий сумеет улизнуть. Однако забыл, с кем имеет дело. Всего одна короткая, но почти что телесная, волна Силы стальной хваткой сжалась на горле, перекрывая возмущенный поток лишних на данный момент вопросов.
— Замолкни и слушай, — яростно посоветовал старший брат. — Я не нуждаюсь в чьих-то советах, не собираюсь отчитываться перед тем, кто в течение двух месяцев работал на подпевках у китсунов и причинял боль моей девочке. Видит Дьявол, ты брат мне, но даже это не значит ровным счетом ничего, когда дело касается Елены. Ради нее я, не задумываясь, сверну тебе шею, как только представится удобный случай.
— Может, сделаешь это сейчас? — еще больше рассвирепел юноша, порядком подуставший от бесплодных угроз. Его бесила эта холодная напыщенность, мастерски отточенное до мелочей лицемерие и рьяное нежелание признавать очевидные вещи. И каким только образом Елене удалось добиться от него открытости? Почему он готов на каждом углу кричать о своей огромной любви к ней, но никогда в жизни не признается, будто вообще способен на подобного рода чувства? О чем в психологии свидетельствует явная нелогичность поступков?
— Вряд ли, — деланно усомнился Дамон. — Ты же знаешь, что должен мне? За ту ночь, пару недель назад, когда я вырвал твою никчемную жизнь из лапок старухи с косой, — без промедления напомнил он, вовсе не собираясь дожидаться окончания слишком медлительного думательного процесса в организме младшего брата.
Короткий кивок послужил очень красочным ответом, и Стефан совсем было уже собрался с духом, чтобы произнести благодарную речь, когда мужчина продолжил:
— Я потребую взамен всего одну вещь — безопасность Елены. В том числе, и от грязных поползновений, Стефи, — шутливо напомнил он. — Если я за Италию не отрезал тебе уши, то обязательно доберусь до них в следующий раз. Она — моя. Навсегда. Повторить по буквам?
— Спасибо, понял, — надменно вздернул он вверх подбородок, точно пытался изобразить оскорбленную добродетель, вот только актерских способностей явно не доставало, чтобы с изяществом сообщить миру о вселенской обиде.
— Молодец, сынок, — на этот раз очень искренне улыбнулся старший Сальваторе, действительно начиная ощущать в себе все признаки возвращающегося доверия к брату. Сейчас он был, как никогда, собран и серьезен. — И прекрати высказывать ей свои обиды. Она больше не та маленькая девочка, любившая всех жалких и обездоленных. Оглядись уже по сторонам, может, кого и увидишь, — с намеком посоветовал он, решая наконец-то закончить затянувшийся разговор.
Мужчина аккуратно толкнул плечом дверь спальни, бесшумно проскользнул внутрь, а потом все же выглянул в коридор, чтобы прошептать в тишину довольно непривычные для себя слова, но все же очень важные: "И это…не злись на меня за "каникулы". Я думал, там санаторий для травоядных вампиров". А затем, точно ругательство, одними губами четко произнес: "Извини", толстенным деревянным колом засевшее в сердце Стефана, и скрылся из виду, негромко напевая себе под нос какую-то смутно знакомую старинную мелодию. Кажется, это была любимая песня старика Джузеппе, хотя ручаться бы юноша не стал. Ему тогда едва ли исполнилось два года, а ведь после смерти матери им обоим больше никогда не приходилось видеть отца хотя бы улыбающимся.
— Может, все-таки объяснишь, как это понимать? — с трудом выдавила из себя Кэролайн уже избитый вопрос, с надеждой вглядываясь в лучащееся самой теплой улыбкой лицо.
