И выполз из машины – прямо как краб из-под камня, враскоряку. Я еле успел опереться на костыли, иначе просто позорно шлёпнулся бы. Но я успел. И только тут понял, что машину окружают дети. И никто из них надо мной не смеялся. Я окинул взглядом встречавших – да… похоже, у многих из них куда более серьёзные проблемы, чем парализованные ноги. Вот красивая девочка в кресле – у неё ног вообще нет, а из правого короткого рукава торчит что-то вроде раздвоенного розового отростка. Рядом мальчик лет восьми – у него неестественно асимметричное лицо, словно расплавленное – правая половина крупнее левой, отчего лицо кажется кривым. Вот ещё один парнишка - тоже на костылях, как я. Ещё один – в кресле, он вообще неподвижен, только палец правой руки лежит на кнопке. Девочка с лицом дауна… горбатый мальчик с тоненькими трёхпалыми ручками…
«Цирк уродов», - подумал я и тут же устыдился своих мыслей. Мне нечем было чваниться перед этими детьми. Я был такой же, как они. Такая же часть этого цирка.
Вдруг дети расступились, и ко мне подошла высокая женщина в тонком свитере и голубых джинсах. Очень красивая женщина, хоть и пожилая – ей было лет сорок, не меньше. Она подошла ко мне, присела рядом с креслом и сказала:
- Ну, здравствуй, Мстислав. Меня зовут Галина Евгеньевна, я директор интерната. Добро пожаловать в «Сосновый берег». Ребята, поздоровайтесь с новеньким.
- Здравствуй, Мстислав! – повторили дети чуть ли не хором. И заулыбались. Искренне так, тепло. И мне стало как-то легче. А через толпу пробился совсем маленький мальчишка на трёхколёсном велосипедике и заявил:
- Привет! Я Антон! Я твой куратор, пока ты здесь не освоишься, и мы будем жить вместе.
Я поразился складной речи, как мне показалось, четырёхлетнего малыша, но вдруг понял, что Антону гораздо больше. Просто он такой маленький. Так я встретил своего лучшего друга.
Это действительно был хороший интернат. Дорогой. Дорогой, потому что у всех детей, кто жил здесь, были совсем не бедные родственники. Родственники платили нехилые денежки, лишь бы другие люди занимались их детьми-калеками. Поэтому здесь условия были куда лучше, чем в каком-нибудь полунищем доме инвалидов. Это был такой замкнутый маленький мирок, где хорошие люди пытались дать детям-инвалидам то, чего не могли им дать собственные родители. Тепло, заботу, ласку…
Это были хорошие три года. Правда, хорошие, без дураков. Ах, какие каверзы умудрялись учинять мы с Антохой, какие весёлые порой устраивали посиделки… какие ставили спектакли… у нас даже были дискотеки, на которых дружно плясали все, кто мог, а кто не мог – всё равно плясали. Вы когда-нибудь видели вальс на инвалидных колясках? Я – видел. И сам танцевал. С Ирой. С той самой красивой девочкой без ног и с культей вместо руки. Она хотела стать модельером. Не знаю, стала ли…
Нас многому учили. Но прежде всего нас учили быть самостоятельными, заботиться о себе и о других и не бояться трудностей. И мы не боялись.
Я многому научился за эти три года. Одолел без троек школьную программу и стал готовиться к сдаче ЕГЭ и поступлению в институт. Я выучился играть на гитаре, рисовать, готовить и даже – не смейтесь! – шить и вязать крючком. Потом учил этому малышей – это здорово развивает мелкую моторику, а за ней идёт развитие головного мозга. Я регулярно занимался в спортзале, и мои руки стали очень сильными. Но больше всего мне нравилось плавать – в воде мои бесполезные ноги почти не мешали мне. Я ощущал себя почти нормальным – сильным, гибким – таким, каким мог бы стать, если бы не проклятая авария.
Мама за три года навещала меня… ну, раза три, быть может. Рассказывала, как она счастлива, какая у неё замечательная дочка – моя сестрёнка, Светочка. Какой хороший муж Валик – такой заботливый и внимательный… Я слушал и кивал. Это была её жизнь, в которой мне не было места. А потом кто-нибудь из ребят появлялся с воплем: «Холодок! Там…», далее шло описание – что там и почему мне надо там быть. И она откланивалась, чуть ли не с облегчением. Да, в интернате меня все называли Холодок – даже сотрудники. Потому что Мстислав – слишком официально, а от обращения Слава или Славочка меня просто передёргивало… С некоторых пор. А против Холодка я не имел ничего.
Но чем больше приближалось моё восемнадцатилетие, тем больше я понимал, что я вырос, что мне нужно начинать жить самостоятельно. И во время последнего визита матери сказал это ей. Мама очень удивилась:
- Но разве здесь тебе плохо, Славочка?
- Мне здесь хорошо, - спокойно сказал я, - но я уже взрослый человек, мне скоро будет восемнадцать лет, и я хотел бы жить самостоятельно.
- Но где? – удивилась мама. Честно говоря, меня успело достать это фарисейство, и я сказал:
- В нашей квартире пять комнат. В загородном доме – восемь. Неужели не найдётся хоть одной для меня? Ладно, пусть не найдётся. Не буду действовать на нервы тебе и Валику. Когда мне исполнится восемнадцать, я потребую свою долю наследства. Я ведь наследник папы, не так ли? Куплю квартиру, поступлю в институт и буду жить самостоятельно. Вас я не потревожу.
