Я, честно признаться, не ожидал от принца такой прыти и удар пропустил. Такое впечатление, что лошадь в челюсть лягнула – я просто отлетел со своего тюфяка, впечатался в стену затылком, и перед глазами у меня затанцевали крокодильчики с разноцветными леденцами в лапах. Кай-сур испугался и не нашёл ничего лучшего, чем, набрав в рот воды из кувшина, плеснуть мне в лицо.
- Сти-сляб… – покаянно прошептал он, когда я стал подавать признаки жизни, - прости, прости, я не хотел… Но сама мысль о том, что тебе нравится кто-то другой, просто убивает меня.
- Скорее эта мысль меня убьёт, – ехидно заметил я, кое-как вернувшись на свой тюфяк и щупая на затылке наливавшуюся шишку. Ну, вот, мне вроде трудно вред нанести – а тут один раз затылком об стенку – и готово дело, гуля… Или это я такой слабый оттого, что всю энергию на лечение Правителя отдал, а восстановить её никак не могу?
Однако принц, видя, что я более-менее оклемался, отчеканил холодным тоном:
- У тебя есть три дня, Сти-сляб. Потом я приду, и ты либо соглашаешься на всё добровольно, тебе надевают один небольшой, практически неощущаемый ошейник, ты едешь со мной во дворец и занимаешь покои в моём гареме, либо… всё будет практически так же, но лучшие маги наложат на тебя заклятья, чтобы блокировать силу, тебе купируют клыки и когти… и ты всё равно станешь моей покорной игрушкой. Ты понял? В первом случае даже брак возможен, а во втором – не надейся даже… а когда ты мне надоешь, или я захочу наградить кого-нибудь – я буду отдавать тебя другим – не насовсем, а так, чтобы почувствовал, насколько хорошо я к тебе отношусь. Понял перспективу, дитя Моря?
- Тварь, - вырвалось у меня, - какая же ты тварь!
- Выбирай выражения, - ледяным тоном процедил Кай-сур. – У тебя есть три дня.
И он, отвернувшись от меня, вызвал тюремщика. Тот, ни говоря ни слова, проводил принца, затем какое-то время спустя вернулся, чтобы унести кресло. Всё это время я пролежал в одной позе, скорчившись на тюфяке – так было тошно. Тюремщик вздохнул, помолчал и вышел.
А потом я заснул… скорее, забылся, и во сне я бежал по белому мягкому песку прямо к морю – мне ужасно хотелось пить, хотелось смочить тело, но чем больше я бежал, тем дальше от меня было море…
Очнулся я от жажды. Моё тело, казалось, сжигал изнутри нестерпимый жар, кожа стала сухой и липкой, я остро ощущал собственную нечистоту, шея горела. Я осторожно дотронулся до неё… и вскрикнул от боли. Жабры… Они стали сухими, словно слюдяные пластинки. Вот уж не думал, что насмешливое выражение из моего мира – «жабры сохнут» - мне придётся испытать на себе и какая это в действительности пытка.
Жажда стала просто нестерпимой, и я, кое-как поднявшись с тюфяка, на негнущихся ногах двинулся к столику, где стоял кувшин с водой. Заглянул в него и выругался самым замысловатым ругательством, которое знал: «Тримандоблядская пиздопроёбина…», ибо воды в кувшине оставалось на донышке. Сделав небольшой острожный глоток, я набрал немного воды в руку и смочил жабры. Стало немного легче, но я прекрасно знал, что это временное облегчение. Воды в кувшине почти не осталось, и если в ближайшее время не появится тюремщик, я снова буду загибаться от жажды. К тому же ощущение липкости и нечистоты не делось никуда. Я подтащился к окну, поражаюсь тому, каким бессильными делает Чоуроджи обезвоживание. М-да, сволочь Рах-мат знал, что приказывать тюремщикам… Сейчас я точно не засну, да и небо за окном светлеет, лучше посмотрю на столицу – это меня отвлечёт…
Зря я на это надеялся. Из окна краешком просматривалось озеро, и чувство жажды пробудилось с новой силой. Я присел на тюфяк, подтянул к себе колени и стал ждать, когда тюремщик принесёт воды, время от времени смачивая жабры, когда становилось совсем нестерпимо.
Тюремщик появился спустя, казалось, целую вечность. К этому времени я стал потихоньку созревать для того, чтобы клыками пропороть себе вену на руке и напиться хоть так. Надо сказать, что мой явно больной вид обеспокоил его, и он спросил:
- Эй, ты чего? Ну, подумаешь, вчера принц по роже двинул – от этого ведь не умирают…
А в руках у него была миска с кашей, лепёшки и кувшин. Кувшин был холодным, запотевшим, по нему скатывались маленькие капельки конденсата, от жажды у меня начал отказывать разум, и я прошептал:
- Я пить хочу… Очень… И здесь, – я указал на жабры, - больно.
Тюремщик нахмурился. И верно, у кого я вздумал искать сочувствия? Я ж для него не человек – так, тварь экзотическая. Тупая и опасная. Но мужик неожиданно сказал:
- Вот почему они тебя поить не велели. Ошпырки.
И он, подойдя ко мне, поднёс к губам кувшин. Я сделал несколько жадных, захлёбывающихся глотков, чувствуя, как жажда отступает, а потом… потом кувшин кончился. Я обеспокоенно покосился на тюремщика, но он сказал:
- Не бойся, я ещё принесу. И ведро принесу, чтобы ты сполоснулся.
Я с удивлением воззрился на мужика, не обрадованный, а скорее напуганный такой переменой. А вдруг ему Кай-сур приказал втереться ко мне в доверие, и всё это жестокая игра?
