Часа два продолжалась суета. Запряженная телега с сеном, покрытым ковром, давно стояла у крыльца. На другую уже грузили сундуки, узлы с перинами и одеялами и остальной ненужный скарб, когда наконец Домна Терентьевна замкнула замок на своей укладке, поднялась, охая, с колен, перекрестилась и сразу же заторопилась.
– Феклушка, бежи живо за Марфушей! Не до́темна нам ее ждать.
Все собрались в горнице, присели, кто где стоял, – даже Феклушка на пороге, – встали, перекрестились и вышли во двор.
– Ну, садись, Домна Терентьевна, – сказал Дорофей, с трудом обхватив ее, чтоб подсадить на телегу, и торопясь покончить скорей положенные при прощанье слезы и причитанья.
Но Домна Терентьевна все-таки отступила на шаг, истово поклонилась в пояс Дорофею Минычу и заговорила немного нараспев:
– Свет ты мой, Дорофей Миныч, как я буду без тебя, горемычная, время провождать?.. Феклушка! – крикнула она вдруг. – Куда, дура, укладку суешь? Чай, она потрется об сундук? – И сейчас же прежним голосом: – Николи-то я, свет мой Дорофеюшка, врозь с тобой не живывала, в чужом дому не ночевывала. И как ты тут один-одинешенек жить будешь? Кто тебя напоит, накормит? Кто сапоженьки на ночь сымет?..
– Ну, будет тебе, Домна Терентьевна, – прервал ее Дорофей, потеряв терпение. – Нефёдке домой пора. Не навек. В воскресенье приду побывать. К обедне к Благовещенью сходим. Садись, садись, матушка!
И Дорофей решительно взгромоздил Домну Терентьевну на телегу. Потом он нежно обнял, поцеловал, перекрестил Марфушу и помог ей вспрыгнуть вслед за матерью. Взобрался и Нефёд. Степка уж давно сидел на передке и крепко держал вожжи, опасаясь, как бы Нефёд, как старший, не отобрал у него эту честь.
Воз с поклажей был уже увязан. Кузька открыл настежь ворота, и обе телеги со скрипом тронулись со двора, провожаемые поклонами столпившихся во дворе девок, конюхов и сторожей.
Домна Терентьевна плакала и издали крестила мужа.
Дорофей последний раз махнул шапкой, оглянул двор и, наказав Кузьке хорошенько караулить дом, сам, вздохнув с облегчением, быстро пошел в кружало, уже не опасаясь ничьих причитаний и попреков.
– Караул! Режут! Ой, ратуйте, православные! Не дайте загубить христианскую душеньку! – донеслись вдруг откуда-то отчаянные вопли.
Михайла оглянулся на Невежку.
– Кого это? – крикнул он. – Ну-ка, подгони мужиков!
– А, может, переждать бы за леском? Береженого-то и бог бережет, – пробормотал Невежка.
Но Михайла уже скакал туда, откуда слышались крики.
Невежка покачал головой, но все-таки махнул мужикам, шажком пробиравшимся по выпавшему за ночь глубокому снегу, и пустился следом за Михайлой. Мужики тоже подстегивали заморенных лошаденок и старались не отставать. От Нижнего до Москвы они добирались целый месяц и под конец совсем замучились.
Обогнув край леса, Михайла увидел на дороге двух верховых в высоких бараньих шапках, с саблями на боку. Они что-то делали с путником в длинном балахоне, изо всех сил отбивавшимся от них.
Услыхав топот, один из них поднял голову и крикнул:
– Спросили тебя? Вороти назад! Не то береги голову! – Он повернул лошадь к Михайле, размахивая саблей и не выпуская того, кого держал.
Но тут из-за поворота следом за Михайлой показался сначала Невежка, а потом гурьба мужиков. Нападавшие переглянулись, выпустили из рук добычу и, хлестнув по лошадям, быстро ускакали по дороге.
Михайла подъехал ближе. На дороге стоял какой-то не то нищий, не то монашек. Один рукав длинного балахона был вырван, длинные спутанные волосы почти закрывали лицо.
Когда его отпустили, он откинул волосы и испуганно взглянул на Михайлу. Редкая бороденка тоже вся была спутана и сбилась на сторону.
– Спаси тебя Христос, добрый человек! – заговорил он, охая, прерывающимся голосом.
Немного отдышавшись, он заговорил протяжно, нараспев:
– Напали на меня нехристи окаянные, вороги лютые… Руки вязать начали, саблями грозили. Колотили без милосердия… Тащить хотели. Чуть без покаяния богу душу не отдал.
– Это кто ж тебя так? – спросил подоспевший Невежка.
– Да казаки, милостивец! Рыщут по дорогам, аки лев рыкающий, иский, кого поглотити.
– А ты откудова же бредешь? – спросил Михайла.
– С Симонова монастыря, из-под Москвы, милостивцы. Пограбили наш монастырь воры окаянные с Ивашкой Болотниковым.
– Что ж он, Москву, что ли, взял? – быстро спросил Михайла.
Монашек закрестился.
– Что ты, что ты, милостивец! Почто и говорить такое? Стоит град наш стольный, хоть и прогневили мы господа нашего. За грехи наши попустил господь ворам под самый град наш святой подойти. – Он говорил проникновенно, оглядывая мужиков. Видно было, что он привык, чтоб его слушали. – Ужас и смятение объяли всех! Плач стоит на Москве и стенание! Бегут люди к церквам божиим, молят бога пощадить православных. А ноне… – он приостановился, – ноне владыка пост на всех наложил, и на иноков и на мирян.
– Ты-то и так, гляди, испостился в нитку, – заметил Невежка, окинув взглядом тощего монаха с испитым, точно перемятым лицом. – Небось, бояре-то пожирней будут.
Монах с укором поглядел на Невежку.
