– Грехи! – сердито заговорил молчавший всегда Нефёд. – Им хорошо, долгогривым, про грехи толковать. Живут в обителях на дармовых хлебах. У царя да у бояр, поди, пятки лижут, те им вклады на помин души делают… А то еще пост! – прибавил он, помолчав, со злобой. – Хлеб да луковица – не пост, что ль?
Нефёд угрюмо замолчал.
– Ишь Нефёд-то наш осердился как, – заметил Савёлка. – А намедни бабка тебе молочка кружку дала. Небось, выпил?
– Не замай его, – примирительно сказал Невежка, заметив, что Нефёд сердито заерзал на лошади. – Верно он говорит. Чай, у них-то и пост-от не то, что у нас. Михалка-то, чай, у нашего князя в хоромах бывал. Чего он в пост лопает? Рыбину ему подадут, одному не вподъем. Пирогов напекут на постном масле, щец со снетками, взвар. Этак бы и мы попостились, братцы. А?.. Вот как мы их всех перебьем, бояр этих, може, и сами так поживем. Эх-ма! Отвяжись, худая жисть, привяжись, хорошая!
Несколько времени все ехали молча. Смеркалось. Снег перестал. Вдалеке вправо замелькали частые огоньки.
– Москва! – промолвил Михайла. – Ну, а нам, сказывали в Вешняках, сразу за леском влево сворачивать. К ночи, надо быть, в Коломенском будем. Подгоним малость.
Густая пелена снега застлала все кругом. Они с трудом держались дороги. Но перекресток все-таки ясно выделился. Следы полозьев и конских копыт пересекали им путь. Видно было, что по этой дороге уже сегодня немало ездили. Они уверенно свернули влево.
Кругом расстилалась одна снежная равнина. Кое-где, то справа, то слева, мигали чуть видные огоньки – какие-нибудь подмосковные деревеньки.
Но конские следы вели все прямо, не сворачивая. Сильно темнело, и Михайла стал опасаться, что до ночи они не успеют приехать в Коломенское. Но вот перед ними начали в темноте вставать неясные очертания каких-то строений. Одновременно сбоку прямо на них выехала лошадь.
– Кто едет? – окликнул их густой застуженный голос.
– К Ивану Исаичу мы, – проговорил Михайла. – Холопы из-под Нижнего. Послужить ему хотим. Как он волю сулит…
– А сколько вас тут? – спросил тот же хриплый голос.
– Полтретья десятка [
– Кто вас знает, что вы за люди, – проворчал караульный. – Эдак всех пускать не гоже.
– Я Ивану Исаичу про Шуйского весть принес. Сказать надо.
– Ты же сказывал, с Нижнего вы. А выходит – с Москвы. Лазутчики, может?
– Отродясь на Москве не бывал, – сказал Михайла. – Тут неподалеку слыхал от выходца из Москвы.
– Чего ж сюда его не приволок, коли так. Иван Исаич сам бы допросил. Казаки наши дозорные поймали было ноне одного долгогривого, да отбил у них цельный отряд. От Шуйского, видно.
Михайла оторопел. Так это он, стало быть, от болотниковского дозора монаха спас? Вот беда-то! Вдруг признает его тот казак, что тогда? Уж лучше сам он Болотникову признается.
– Проводи ты меня к Ивану Исаичу. Я с им поговорю, – сказал он казаку.
– Ладно, – сказал дозорный. – Погоди тут. Как другой дозорный придет, я тебя сведу. Дай только фонарь засвечу.
Казак слез с лошади, привязал ее у ворот, зашел в сторожку, которой Михайла сперва и не заметил, и скоро вышел оттуда с фонарем. В эту минуту с другой стороны подъехал еще казак. Первый окликнул его:
– Кирюха, вот тут к Иван Исаичу просится. Холопов отряд привел. Ты посторожи, а я проведу. Слезай с лошади, ты! – обратился он к Михайле.
Он поднял фонарь, и свет его прямо упал на лицо Михайлы.
– Этого! – крикнул подъехавший казак. – Да это ж Шуйского отряд. Он у меня и монаха отбил на дороге. Ишь ловчага! Лазутчик, стало быть. Отчаянная голова! Куда его к Ивану Исаичу? В темную его.
– Это ты что ж? – подступил к Михайле первый казак. – Да за этакие дела тебе голову с плеч, чортов сын!
Он размахнулся и дал Михайле в ухо.
Михайла пошатнулся, но устоял.
– Стой ты! – крикнул он. – Не от Шуйского я вовсе. И в Москве отродясь не бывал. Спроси хошь мужиков наших.
Казаки захохотали.
– То-то дурень! – крикнул Кирюха. – На своих же мужиков шлется. Да чего с ним гуторить? Вяжи ему руки, Кобчик. Дай я его в темную сведу да Иван Исаичу скажу. А этих в клеть покуда вели отвесть. Кликни наших из сторожки.
Через минуту десяток казаков с саблями окружили спешившихся мужиков и повели их в ворота села.
Казак, опознавший Михайлу, схватил его за плечо и потащил тоже в ворота и по сельской улице мимо темных изб. Вышли на просторную площадь, где стояла церковь.
У начала площади в ряд были выстроены клети. Самая большая была не заперта. Мужиков загнали туда, а Михайлу повели дальше.
– Чего ж не вместе? – нерешительно спросил Михайла. Он думал, что казак ведет его, может, сразу рубить голову.
– Да ты и впрямь жох! Мужики-то, видать, простяги. Ты их научить хочешь. Нет, брат, с ними особо покалякают, а с тобой особо.
У Михайлы немного отлегло от сердца. Стало быть, не сейчас голову срубят. Говорить еще станут.
Между тем они подошли к просторной избе, где светился огонь.
У ворот стоял мужик с дубиной.
– Куда? – спросил он казака.
– Да вот птицу захватил, кажись, немалую. Запру в сарай да Ивану Исаичу доложу.
