В эту минуту впервые шевельнулись в нем по отношению к Наоми чувства, которые, по его мнению, должны были испытывать мужья к своим женам. Он искренне жалел ее, но сострадание не могло заглушить жестокую радость, дрожавшую у него в груди. Он обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на столбы пламени и дыма, и это зрелище наполнило его восторгом. Он видел в нем дикую красоту, потому что смотрел на него теми глазами, что впервые взглянули на мир там, у озера, в день праздника плодородия. Но не это было причиной его восторженного состояния.
Он был свободен. Он хотел жить и пользоваться юной жизнью. Он решил никогда больше не возвращаться в Африку.
Миссис Даунс давно последовала примеру бережливых домовладельцев и оштукатурила свой дом в аспидно-серый цвет, придававший всему городу такой унылый вид. Копоть, вылетавшая из доменных печей и заводских труб и падавшая обильным дождем на всю округу, не оставляла следов на этом практичном цвете. Но в данном случае окраска проникла, казалось, и внутрь дома и пропитала собой всю его атмосферу. Будучи деловой женщиной, Эмма редко бывала дома и, в сущности, только ночевала там. По той же причине дух гостеприимства редко залетал в угрюмую обитель. Собственно говоря, случалось это только раз в год, когда Эмма принимала у себя членов «Клуба Минервы». Тогда настежь распахивались массивные дубовые двери, отделявшие зал от гостиной, и складные стулья, взятые напрокат у местного гробовщика, мистера Мак-Тэвиша, выстраивались хмурыми рядами.
Но и это ежегодное торжество не оставляло после себя шаловливых гномов радости, копошащихся в домах счастливых людей. Усталые, пожилые женщины сидели на твердых, неудобных стульях и думали невеселые думы о своих домашних горестях, в то время как одна из участниц собрания читала по тетрадке тщательно переписанный вымученный рассказ о своей поездке в Иеллоустонский парк или, в самом лучшем случае, о путешествии в Европу. Правда, иногда, для разнообразия, миссис Даунс просила разрешения прочитать «одно из интереснейших писем сына», и, так как многие члены клуба были в то же время членами «Женского Общества Трезвости», им приходилось выслушивать одно и то же письмо дважды. Но они не роптали.
Никогда не бывало у Эммы гостей к обеду. Вообще, она питалась не дома, а в своем ресторане, и отдыхала только по воскресеньям, когда, по установившейся традиции, завтракала у Эльмера, причем частенько думала, что у этого состоятельного человека мог бы быть стол получше. Миссис Даунс, не в пример своему брату, любила комфорт и хороший стол, — ее натуре не чужда была некоторая чувственность, как о том свидетельствовал мимолетный эпизод с выходом замуж за Джэзона Даунса. Портрет — увеличенная фотография — последнего висел в гостиной над изразцовым камином. Как ни постарался фотограф придать ему деревянный и безжизненный вид, все же в задорном повороте головы, в масляных глазках, в чувственных губах под пышными нафабренными усами сохранились намеки на его истинный характер. В дни заседаний «Клуба Минервы» под портретом неизменно стояла ваза с цветами — трогательный и чувствительный знак внимания, ибо останки мистера Даунса, как все знали, покоились не в благоустроенном месте вечного упокоения членов семьи миссис Даунс, а где-то в жутком и полубаснословном Китае.
В эту-то холодную и угрюмую обитель возвращались зимним вечером Филипп и Наоми сквозь вьюгу и метель, похоронившую весь город под снегом. Всю дорогу от Балтиморы — два дня и ночь томительной езды почтовым поездом — просидели они бок о бок, почти не разговаривая друг с другом, потому что Филипп совершенно потерял самообладание и раз навсегда запретил ей говорить о возвращении в Мегамбо. Сначала она заплакала, но он упорно смотрел в окно, чувствуя на себе укоризненные взгляды двух старушек, сидящих напротив. Выплакав все слезы, она не возобновляла с ним беседы и начала молиться шопотом, но достаточно громко для того, чтобы он слышал. Этого он не мог ей запретить, да и предпочитал ее молитвы слезам, которые выводили его из равновесия и заставляли чувствовать себя виноватым. Он пытался доказать себе, что и слезы и молитвы — одно притворство, но из этих попыток ничего не выходило, так как он перестал понимать ее и не знал, когда она на самом деле страдает и когда — нет. С той минуты, как он швырнул ее на землю и выстрелил в размалеванного негра, родилась новая Наоми, плачущая, как Ниобея, и пользующаяся своей женской беспомощностью, как грозным оружием. По временам ему казалось, что если бы он бил ее ежедневно, она страдала бы меньше.
Как и предполагала Эмма, она непрерывно «старалась повлиять» на Филиппа с того дня в Занзибаре, когда лэди Миллисент распрощалась с ними и он сказал ей, что больше не вернется в Мегамбо и не станет вновь миссионером.
Она продолжала молиться громким шопотом до тех пор, пока он не перебил ее, сказав:
— Вон там, у фонаря подле вагонетки, стоит мама.