Та быстро проснулась и сразу прониклась овладевшей ими неясной тревогой, ибо Свенсон казался напуганным впервые за все время их пребывания в Мегамбо.
— Не знаю, — сказала она, прислушиваясь. — На севере, где я жила с отцом, я никогда не слыхала такого. Похоже на барабаны, на там-тамы. Говорят, они иногда подают ими сигналы.
Втроем — причем Филипп и Свенсон были попрежнему полуголы, забыв на этот раз даже о приличиях, а Наоми — в длинной, бесформенной коленкоровой ночной сорочке — возвратились они к костру и долго стояли под открытым небом, напрягая слух.
— Да, это барабаны, — произнесла, наконец, Наоми. — Очевидно, что-то случилось.
В ту ночь никто из них больше не спал, и к утру, когда небо над иссиня-черной гладью озера начало окрашиваться в цвет грудки фламинго, гул стал мало-по-малу затихать — точно кусок за куском отламывали от длинного стебля тростника. С рассветом он прекратился окончательно, оставив после себя только знойную, пустую тишину, и вдалеке, в том месте, где Филипп когда-то видел черных дев, поднялся столб серого дыма над горящей деревней. Свет, принятый ими за утреннюю зарю, оказался заревом пожара. Серый столб стал расползаться веером по горизонту, пока не заволок все заросли на целые мили вокруг плотным одеялом, прорезанным зловещей красной полосой.
Встало солнце и залило тусклым красноватым светом озеро, прибрежные топи и поселок у подошвы холма. Их Мегамбо, такое знакомое, почти родное, было пусто и безмолвно. Оттуда не доносилось обычной беззаботной сумятицы, не слышалось ни пения петухов, ни громких голосов женщин, перекликающихся у утренних костров. Оно молчало, оно вымерло, точно селение, пораженное чумой.
Час проходил за часом, и Филиппу стало казаться, что и их, троих обитателей миссии, тоже нет в живых. Мир словно опустел, и он не мог заставить себя проникнуть в окружавшую их полосу безмолвия, где, казалось, каждый ружейный выстрел пробудит к жизни весь насторожившийся лес. Тысячи глаз словно следили за ними из лесной чащи. Он дошел до деревни и не нашел там ни единой глиняной миски. Исчезло целое племя и унесло с собой все свое достояние, как-будто земля поглотила его.
Время шло. Делать им было нечего, потому что не было чернокожих братьев. Бежать? Но невозможно бежать, не зная толком, от чего бежишь. Свенсон что-то мастерил неуклюжими ручищами, тщетно стараясь нарушить жуткую тишину. Все-таки он чувствовал себя лучше, чем Филипп или Наоми.
Наоми, та как-то сразу растерялась: ведь исчез весь смысл их существования. Глядя на беспомощную, охваченную страхом жену, Филипп испытывал чувство злорадства, которого в глубине души стыдился. Как потерянная, бродила она кругом и время от времени уходила молиться в хижину. Она просила бога подать какой-нибудь знак, который мог бы объяснить происходящее. Да, он совершит чудо, она была в том уверена, он не покинет их, своих возлюбленных детей, как некогда не покинул он детей Израиля. Подобно чернокожим девам перед чудовищным кумиром, простерлась она в пыли перед господом богом.
С ужасом смотрели они на отдаленное пламя, гонимое ветром и медленно приближавшееся к ним, и все сильнее терзал их страх.
Наконец, молитва Наоми была услышана, появилось знамение, но, увы, знамение отнюдь не мистического характера, и откровение они услышали из чрезвычайно богохульных и далеко не религиозных уст. Около полудня, стоя в воротах изгороди, Филипп увидел вынырнувшую из леса живописную фигуру лэди Миллисент Уимбрук. Рука ее нежно обнимала карабин. Второй карабин небрежно висел за спиной, а плоскую грудь обвивали ленты патронов. Карманы отчаянно потертой юбки и не менее заслуженной куртки оттопыривались от обильных запасов вооружения. В общем она производила впечатление передвижного арсенала. Перед нею, со складной ванной в руках, шествовал Али, в спину которого упирался третий карабин.
Увидев ее, Филипп подумал, что было бы лучше, если б она не вернулась, а Наоми вместо того, чтобы обрадоваться при виде женщины белой расы, почувствовала сильнейший испуг. Она была напутана ее появлением больше, чем зловещей тишиной. Англичанка внушала ей необъяснимый страх. Да, Наоми, твердо верившая, что все люди — дети единого бога, ненавидела лэди Миллисент Уимбрук.
Отважная старая дева, повидимому, не сомневалась в том, что они осведомлены о происходящем в лесу и на далекой равнине. Она заявила, не считая нужным поздороваться:
— Я должна сейчас же принять ванну, но не могу оставить Али без присмотра. — Быстрым взглядом она обвела всех троих и затем вручила один из карабинов Филиппу с таким видом, точно оказывала ему большую честь. — Вот, — проговорила она, — вы посторожите его. Если он убежит, мы погибли. Он один знает дорогу к морю. Он бывал здесь во времена торговли рабами.