Переступив порог одной из дверей, Филипп очутился в огромном, полном треска и грохота сарае, стропила которого терялись в дыму и мраке. На страшной высоте, почти под самой крышей, безостановочно двигались взад и вперед гигантские краны с белыми огнями, похожими на острые, пронзительные глазки, а по кранам, как муравьи, ползали крохотные черные фигурки. То там, то здесь открывались зевы печей, и рабочие вытягивали из них полосы добела раскаленного металла. Из печей вырывалось пламя и бросало на стены фантастические тени от мускулистых, полуобнаженных фигур рабочих. Чудовищные удары молотов потрясали все здание.
Придя минуту спустя в себя, Филипп обратился к тощему бронзовому рабочему с горящими глазами.
— Где Крыленко? — спросил он. Но тот не понимал по-английски. — Крыленко! Крыленко! — старался Филипп перекричать ужасающий грохот.
— А, Крыленко, — осклабился рабочий и указал рукой на здоровенного блондина, стоявшего поодаль у одной из печей, опершись на лом. Как и все, он был обнажен до пояса, и по его белому торсу уже текли ручьи смешанного с копотью пота. Услышав свое имя, блондин обернулся, и на Филиппа глянула пара голубых глаз из-под нависшей гривы светло-русых, точно выгоревших волос. Он был совсем молод, моложе Филиппа. В глазах светился недюжинный ум.
Он обратился к Филиппу на чистом английском языке, с едва только заметным акцентом, и предложил снять пиджак и рубаху и взять в руки лом. И минуту спустя Филипп уже стоял в ряду других рабочих, ничем неприметный между ними. Он был обнажен по пояс, как когда-то около костра в Мегамбо, и то же сладострастное ощущение силы волной пробежало по его телу.
Тем временем Эльмер, Наоми и Эмма сидели в гостиной аспидно-серого дома и, погрузившись в мрачное молчание, размышляли над вопросом, проиграна ли битва окончательно и бесповоротно, а тетя Мабель зевала во весь рот и храбро боролась со сном. Молчание нарушалось время от времени только всхлипываниями Наоми. Дело обернулось гораздо хуже, чем они ожидали. Ведь, пока Филипп жил, так сказать, скрываясь, еще можно было кое-как вести сносную жизнь, продолжая делать вид, что он болен и в один прекрасный день возвратится в Мегабмо к вящшей славе всего благочестивого семейства. Правда, никто из них, в сущности, не верил в болезнь Филиппа, но никто не смел поделиться своими сомнениями с другими. Однако, с той минуты, как он вскочил из-за стола у дяди Эльмера, все было кончено: они поняли, что он в здравом уме, и поняли его намерения.
Теперь же он покрыл их новым несмываемым позором: вместо того, чтобы засесть в какой-нибудь конторе или занять место в приличном деле, хотя бы на фабрике дяди Эльмера, он окунулся в самую гущу чужеземного сброда, поступил, о, ужас, «простым рабочим» на завод! Ни один истый американец еще не позволял себе ничего подобного. Лучше бы Филипп уж убил или ограбил кого-нибудь.
Наконец, просидев с час словно в рот воды набравши, Дядя Эльмер встал, вытянулся, одеревянел, как высохший столб, и заявил:
— Ну, Эмма, я пришел к определенному решению. Если в течение двух недель Филипп не образумится, я порву с ним навсегда всякие сношения. Можешь ему это передать, — я даю ему две недели на размышление, ни одним часом больше, затем — я перестаю с ним видеться и не желаю слышать его имени. И если он попадет в беду, то пусть не рассчитывает на мою помощь.
Эльмер явно ждал какой-либо реплики со стороны сестры, но та упорно молчала, уставившись на брюссельский ковер. Однако, ему, повидимому, нужно было во что бы то ни стало добиться от нее ответа, — хотя бы ценой весьма не рыцарского удара по ране, затянувшейся, как он думал, много лет тому назад.
— Видишь, — заметил он, — вот последствия замужества, против которого я всегда восставал. Я знал, что говорил, когда предостерегал тебя от брака с Джэзоном Даунсом.
И тут-то Эмма, после минутной паузы, поразила его в самое сердце совершенно неожиданной вспышкой гнева. Может-быть, это вспыхнула в ней ярким пламенем, под влиянием приезда Филиппа, давно, казалось, угасшая и забытая страсть к ветреному супругу.
— Отлично, Эльмер, — начала она, — я передам твои снова Филиппу, но ты можешь считать, что между нами тоже все кончено. Если ты больше не будешь разговаривать с Филиппом, то и со мной тебе не придется разговаривать. Напрасно я тебе все рассказала. Ты ничего хорошего не сделал и все лишь напортил.
Эльмер на минуту лишился языка и только таращил на Эмму бессмысленные глаза.
— Ну, ну! — наконец, откашлялся он. — Во всяком случае, я исполнил свой долг. Надеюсь, ты не станешь это отрицать.
— И сделал этим много добра, — с горечью отозвалась Эмма. — Да, много добра…
Она, неукротимая Эмма, вот-вот, казалось, расплачется. Где-то в углу засморкалась Наоми, желая обратить на себя внимание.