— Мы должны молиться, Филипп. Мы должны просить силы у бога. Он услышит нас и вознаградит за все страдания.
Иногда он опускался на колени рядом с нею. Она обладала кротостью и спокойной уверенностью, и тем невыносимее становилось для него его душевное состояние.
Но молитвы Наоми не приносили ему облегчения, и угрызения совести попрежнему мучили его. Он страдал не только от сознания своей собственной слабости, но и от позорного сознания своей измены: ведь в этом диком мире они должны как можно теснее держаться друг за друга и уповать на бога, а если место полного согласия займут раздоры, их ожидает верная гибель.
— Бог, — говаривала Наоми со странной, какой-то неземной уверенностью в голосе, — бог вознаградит тебя, Филипп. Он воздаст нам сторицей за наши страдания.
Но к своему ужасу он убедился, что уже не разделяет веры Наоми. Пожалуй, думалось ему, он мог бы уверовать, если бы его страдания и, следовательно, ожидаемая награда не были так безмерно велики… Временами Наоми и Свенсон казались ему совершенно чужими людьми, абсолютно не понимавшими его мучений. Да и как они могли его понять — они, чья вера не знала сомнений, чьи нервы не знали усталости?
И вот, в течение первых двух лет жизни в Мегамбо, его упование на бога сменилось мало-по-малу преклонением перед матерью, которая жила где-то на другом конце земли и казалась ему столь же далекою, как божество. Но ей-то он мог, по крайней мере, писать и тем облегчать свою душу. Он чувствовал, что она, которая всегда и во всем была права, поймет его так, как никогда не сможет понять Наоми. Мать страдала и пошла ради него на великие жертвы. Бесконечно велик его долг перед ней. В тяжелые минуты, когда вера и мужество готовы были окончательно изменить ему, он представлял себе, что она стоит рядом с ним и следит за его борьбой с самим собой, всегда готовая улыбнуться ему и похвалить его. Вот в чем нуждался он больше всего, — в человеческом участии, которого не было и в помине ни у Свенсона, ни в набожном сердце Наоми. Таким путем пришел он к длинным, страстным письмам на десятках страниц, где он изливал свою душу. В ответных письмах матери он черпал ту силу, в которой так нуждался.
Образ Эммы Даунс всегда витал над ним и над Наоми. По письмам Эммы он видел, что она никогда не перестает думать и молиться о них. Он видел, как она гордится своим сыном, И понимал, что во имя нее должен добиться блестящего, головокружительного успеха и не только обратить в истинную веру сотни и тысячи несчастных, заблудших душ, но и взойти на высшие ступени церковной иерархии. Ведь она позволила ему, ее единственному сыну, уйти из ее вдовьей, одинокой жизни и напутствовала его словами надежды и ободрения. По временам скорее вера в мать, чем вера в бога, давала ему силу продолжать бесконечно трудное дело.
И, словно не желая, чтобы Наоми становилась между ним и матерью, он уходил с письмами в лес и там, в одиночестве, перечитывал их снова и снова. Тоска по родине часто заволакивала его глаза слезами. Мысленно видел он перед собою мать: вот она склоняется над его колыбелью, вот поджаривает его любимые сухарики с корицей, вот ночи напролет гнет спину над печью в булочной, чтобы купить ему игрушки к Рождеству. Да, всем решительно он был обязан ей.
Дожив до двадцати трех лет, Филипп остался мальчиком, на редкость отчужденным от действительной жизни, и со страстью отрока отдал свое сердце богу и небу. Он не знал любви, кроме той, что горела в нем чистым пламенем для матери, и несмотря на мучительные порывы страстной натуры, ничего не понимал в красоте. В нем, как и в Наоми, пламя веры пожирало все остальное, но в нем это пламя иногда колебалось и почти сходило на-нет…
Он не знал, любит ли он Наоми, или нет, не знал, в чем должно выражаться это чувство. Они были братом и сестрой во Христе, и связывала их небесная любовь. Она должна была сделаться его женой по божественному внушению, которое медленно и постепенно проникало в его сознание.