В конце-концов, не кому иному, как тете Мабель, удалось «привести Наоми в чувство».
— Не думай, пожалуйста, что ты — какая-то особенная, не похожая на других, — сказала она, между прочим. — Ты точь-в-точь такая же, как все остальные, женщины.
Тетя Мабель ввела Наоми в колею брачной жизни, подобно тому, как старый, опытный рабочий слон знакомит другого, недавно пойманного, с нехитрым делом тасканья бревен и телег. Для нее это было самой обыденной и естественной вещью на свете.
Но только спустя неделю, не раз проплакав в уединении, вернулась Наоми к Филиппу — новая, смирившаяся Наоми, притихшая и наружно спокойная. Заплывшие жиром круглые глазки тети Мабель подметили перемену в Наоми. Она видела, что что-то очень странное приключилось с невесткой. Собственно, ничего странного, по мнению Мабель, тут не было, — все шло так, как всегда в подобных случаях. Вся странность заключалась в том, что случилось это не с кем-либо другим, а с Наоми. Наоми словно нашла какой-то смысл жизни, жизни в мире, где еще недавно для нее не было места.
Эмма тоже заметила перемену: Наоми стала обращать внимание на свою наружность и даже покупать ленточки и кружева, неумело освежая ими свои целомудренно-строгие шерстяные платья. На ее анемичных щеках иногда появлялась тень румянца. Почти весело собиралась она теперь на спевки и делала слабые попытки вновь заняться шитьем коленкоровых халатов.
Очевидно, думала Эмма, время берет свое. Конечно, она не могла говорить с невесткой о таких вещах, но, тем не менее, знала, что Наоми последовала ее совету. Эмма была теперь уверена, что подчинит Филиппа своему влиянию, ибо он не из тех, что заглядываются на женщин. Нет, они для него не существуют. В этом отношении он не похож на своего отца. Раз двадцать на день повторяла себе Эмма эти доводы. Если дело пойдет на лад, он, в конце-концов, возьмется за ум, ибо жена и дети — лучшее средство привести мужчину в чувство. Когда он станет старше и сделается, быть-может, епископом Восточной Африки, — он будет благодарен матери за проявленную ею силу воли. Он поймет, как она была права в то тяжелое время, когда он на минуту уклонился от верного пути. И тогда бог вознаградит ее по заслугам.
Только одного не могла понять Эмма: как это Филипп мог напиться. Под первым впечатлением она пришла в ярость и едва не заперла сына в кладовой, как поступала с ним в детстве. Всю ночь после происшествия она провела без сна, раздумывая, что делать. Эта история привела ее в ужас. Точно из пропасти забвения встали зловещие призраки наследственности, грозившие перевернуть вверх дном все ее тщательно обдуманные планы. Страх перед этими призраками заставил ее остерегаться и не дал излиться потоку упреков, готовых сорваться с ее уст. Но прошла неделя, потом другая, без повторения скандального эпизода, и Эмма стала постепенно успокаиваться. Филипп, в конце-концов, все-таки ее сын. Она может на него положиться. И, к счастью, никто не видел его пьяным, никто решительно.
Но ее тревожило то, что Филипп не заговаривал с нею об этом «эпизоде». Его молчание оскорбляло ее. Всегда он говорил с нею обо всем, делился всеми своими секретами и планами, а теперь молчит как убитый. Он был мил и вежлив и с нею и с Наоми, но ничего, абсолютно ничего им не рассказывал.
Правда, он казался теперь не таким беспокойным, как раньше, хотя и более молчаливым. Повидимому, думала она, он понемногу приходит в себя. И когда, наконец, все уляжется и он вернется к богу, она, быть-может, сможет продать свое предприятие и целиком отдаться миссионерской работе и общественным обязанностям.
Однако, нельзя сказать, чтобы миссис Даунс оставила мысль о замужестве, — она только отложила ее на время в сторону, так как Мозес Слэд не говорил ничего определенного. Держал он себя чрезвычайно по-дружески и даже, можно сказать, многообещающе, но и только. Он поймал Эмму на слове и начал столоваться в ресторане. На третий раз она сказала:
— Может-быть, вам было бы приятнее сидеть в моем уголке? На таких известных всем людей, как вы, обычно любят поглазеть.
После этого он стал завтракать и обедать за ширмой. Появлялся он после часа и поэтому не заставал уже семейных трапез Наоми, Филиппа и Эммы. Иногда она присаживалась к столу в то время, как депутат поглощал солидные порции мяса с картофелем и огромные куски пирога. Человек он был здоровый и большой любитель поесть. Говорили они обычно о политике, и Эмма думала не раз: «Конечно, многие найдут наш брак смешным, но мне все равно. Сколько добра смогу я сделать, став женой члена конгресса».
Часто возвращались они к теме своего вдовства и одиночества, и однажды, казалось, с его языка готовы были уже сорваться решительные слова, — но в эту минуту ее позвали к телефону.