Число смертных случаев в Низине росло с каждым днем. Болезни стоило только появиться в любом из закопченных, ветхих домов, чтобы найти там обильную жатву, потому что замученные непосильным трудом полуголодные люди, живущие в районе, где самый воздух издавал зловоние, а единственная река была, попросту говоря, открытой трубой с нечистотами, — не имели никаких шансов в борьбе с недугом. Врачи приходили и уходили, не слишком внимательно выслушивая больных, ибо не рассчитывали на приличный гонорар. Вообще, жизнь рабочего не имела особой ценности в глазах жителя Холмов. Обитатели Низины были чем-то в роде одушевленных механизмов, обладавших отличной способностью размножения.
Церкви всех толков продолжали посылать миссионеров и деньги в самые отдаленные уголки земли; священники молились за свою паству, а последняя, напуганная и злая, винила в разразившемся бедствии проклятую Низину, — ведь не мог же всевышний наслать такую кару на столь богобоязненный город.
Ирена Шэн и Мэри Конингэм закрыли свою школу, потому что не время было учиться, когда повсюду лежали больные и умирающие. Дни и ночи проводила Мэри у постелей больных. Один из тринадцати ребят Финке умер у нее на руках, потом другой, потом третий. Она слышала дикие ругательства и проклятия Финке и с горечью думала о том, что оставшимся в живых членам его семьи будет легче жить, потому что на долю каждого достанется больше еды.
Но тяжкие молоты заводов не умолкали ни на минуту, и из земли вырастали все новые и новые домны и корпуса мастерских. Казалось, этому не будет конца. Что жители Низины умирали, как мухи, это никого не тревожило, потому что там, откуда они появлялись, было неисчерпаемое количество человеческого материала — целые орды мужчин, женщин и детей, окрыленных радостной верой в обетованную землю.
Однажды Мэри прочла в газетах, что владелец заводов, немецкий эмигрант по происхождению, выстроил себе мраморный дворец на Пятой авеню и намеревается отныне жить по полугоду в Питсбурге и в Нью-Иорке. Он стал джентльменом и пригласил знатока, человека изысканного вкуса, для закупки в Европе целой картинной галлереи, долженствующей украсить его нью-иоркский особняк. Местная газета посвятила передовую статью карьере этого магната, с соответствующей моралью: вот, мол, чего можно достигнуть в нашей великой, благословенной стране. Но передовица умалчивала о том фундаменте, на котором покоился мраморный дворец. Можно было подумать, что он чудом вырос с божьего благословения, вне всякой зависимости от зловонной Низины…
При виде всего, что совершалось вокруг, Мэри чувствовала, как ее сердце превращается в камень. Одно только спасало ее от горечи и озлобления: это трогательная вера толпившихся около нее несчастных. Она поняла яростные проклятия Финке и ему подобных, — нередко она тоже готова была проклинать. Она поняла беспробудное пьянство Соколова: что иное оставалось ему и тысячам других? То ли от сознания безысходности бедствия, то ли от страха смерти, но глухая враждебность, встреченная вначале Мэри и Иреной Шэн, мало-по-малу исчезла. Когда-то на них смотрели, как на непрошенных гостей, сующих нос в вонючие коридоры и задворки. Но теперь, когда обе женщины просиживали по целым ночам с умирающими или спали в школе, в самом центре Низины, теперь в них нельзя было больше сомневаться.
Мэри часто удивлялась, почему Ирена Шэн вкладывает все свои силы в помощь этим горемычным. Во всей лихорадочной деятельности Ирены чувствовалась какая-то мистическая подкладка. Жажда искупления, думалось Мэри, толкала ее на подвиг, как-будто она должна была держать ответ богу за грехи давно умершего отца и сестры, которая, как выражались в городе, «была не совсем такой, какой должна была быть».
Что же касается самой Мэри, то она хорошо знала, что побудило ее работать в Низине. Она пришла сюда, повинуясь стремлению возложить на свои плечи бремя тяжелое и неудобоносимое, которое заставило бы ее забыть жгучую боль, причиненную связью Джона Конингэм с Мэми Родс.
Ее отношение к этой связи в городе называли глупостью. Но что ей оставалось делать? Были дети и была привязанность к Джону Конингэму, привязанность, над которой он так легкомысленно посмеялся. Нельзя даже сказать, что ее страдания были тайной, — такие вещи нельзя было скрыть в тысячеоком городе. Даже разносчики газет знали об этой истории. И в работе с Иреной Шэн Мэри обрела спасение. Люди считали ее сумасшедшей: женщина с двумя детьми на руках идет работать среди чужеземного сброда! Но своими материнскими обязанностями она тоже не пренебрегала, а ее здравый практический смысл приносил больше пользы страждущим, чем мистический энтузиазм Ирены.