Он вышел, а Эмма еще долго смотрела ему вслед. С ужасом чувствовала она, что земля ускользает у нее из-под ног, как когда-то, давно, давно…
Наверху, в затемненной комнате, тетя Мабель, оставшись наедине с Филиппом, пододвинула свою качалку к кровати больного.
— Филипп, — тихо позвала она, — Филипп! — Он повернул голову. — Филипп, у меня есть для тебя добрые вести. Ты слушаешь?
Он едва заметно кивнул головой.
— У Наоми будет ребеночек… Слышишь? Маленький-маленький ребеночек. Подумай только!
Она сделала паузу, но Филипп молчал, как убитый, и даже не пошевельнулся.
— Разве ты не рад, Филипп? Подумай только: маленький ребеночек!
— Да, конечно, — прошептал он. — Конечно, я рад, — и отвернулся, спрятав лицо в подушку.
Мабель, взволнованная до-нельзя, продолжала:
— Ждать тебе долго не придется, — она уже на четвертом месяце. Она только не хотела говорить тебе, потому что не была уверена. Но я у нее все выпытала.
Дверь открылась, вошли Эмма и Наоми. Наклонившись над Филиппом, Наоми проговорила:
— Вот вода, Филипп.
Он сделал попытку приподняться. Наоми обняла его за шею, помогая напиться. Все его тело, казалось ему, пылает.
И тут Наоми совершила невероятный поступок. Она бросилась на колени и, припав головой к исхудалой груди Филиппа, дико зарыдала и принялась кричать, не стесняясь присутствием Эммы и Мабель:
— Ты не заболеешь, Филипп! Ты не умрешь, ты не можешь умереть! Я не могу жить без тебя! Нет у меня никого, кроме тебя!.. Нет, нет, нет! Ты не умрешь. — Она цеплялась за него с откровенной, бесстыдной страстью. — Я не могу жить без тебя!.. Не могу… не могу!.. Я никогда с тобой не расстанусь! — Ее длинные, тусклые волосы распустились, упали ей на плечи и закрыли Филиппа. — Никогда я не оставлю тебя. Я сделаю все, что ты хочешь.
Тогда Эмма схватила ее, насильно оттащила от постели и, тряся за плечи, сказала голосом, полным смертельной ненависти.
— Дура ты этакая! Ты хочешь, чтобы ему стало хуже? Хочешь убить его?
И Наоми закричала:
— Нет, теперь он мой! Он мой! Вы хотели восстановить его против меня. Но теперь вам его у меня не отнять. Он принадлежит мне!
Но эта ужасная сцена не дошла до сознания Филиппа и показалась ему только бредовым видением.
Когда Наоми несколько успокоилась, тетя Мабель ей шепнула:
— Я сказала ему.
Все еще всхлипывая, Наоми спросила:
— Он обрадовался?
— О, страшно! Такие вещи очень радуют мужчин они вырастают в собственных глазах, — изрекла тетя Мабель.
Филипп горел и метался в бреду. Комната то вырастала до огромных размеров, то становилась тесной, как гроб. Ему казалось, что он уже умер и что хлопотавшие вокруг него и неслышно двигавшиеся по комнате женщины — лишь три могильщика в черном, которые готовят его тело к погребению. Облако покоя и мира заволокло его сознание. Теперь он отдохнет. Никогда больше он их не увидит. Наконец-то пришло освобождение.
Болезнь Филиппа оказалась вовсе не тропической лихорадкой, но тифом. Тиф свил себе прочное гнездо в Низине. Об этом знали Ирена Шэн и Мэри Конингэм да два или три доктора, пользовавшие несчастных больных, не думая о гонораре. Тиф привел Ирен и Мэри в польскую семью, жившую рядом с Крыленко. Тиф был грозное слово, от которого веяло ужасом: ведь эта болезнь могла поразить любого обитателя Холмов. Пока она гнездилась в Низине, о ней никто не думал. Но в лице Филиппа она коснулась уже благополучных жителей нагорья. Поползли зловещие слухи, проникшие в газеты. И в один далеко не прекрасный день город узнал, что в Низине было шестьдесят случаев тифа, из них пятнадцать со смертельным исходом.
Узнав, что болезнь Филиппа — тиф, Эмма поджала губы и сказала:
— Конечно, этого следовало ожидать. Он заразился, работая на заводе со всяким иноземным сбродом. Ведь они выливают помои прямо на улицу. Давно нужно было выстроить глухую стену вокруг этих мерзких кварталов. Когда-нибудь там вспыхнет настоящая эпидемия, — и тогда только поймут, что значит пускать таких животных в порядочную, чистоплотную страну!
Доктора сказали Эмме, что болезнь Филиппа вдвойне опасна из-за перенесенной им в Мегамбо лихорадки и из-за истощенности всего организма, потерявшего, казалось, всякую способность сопротивляться недугу.
На долгие дни ужас завладел Эммой и Наоми. Каждая из них тайком от другой горячо и страстно молила бога спасти жизнь того, кто вдруг стал для обеих единственной любовью на земле. И из этой борьбы за дорогую жизнь родилась ненависть, перед которой побледнела прежняя неприязнь. Целыми днями они почти не разговаривали друг с другом, и, казалось, малейший спор вызовет открытие военных действий. Мабель почта не покидала аспидно-серого дома. Она утешала и успокаивала Наоми, но раздражала Эмму своим неряшливым видом. Еще более ненавидела ее Эмма за чрезмерную, болезненную страсть к разговорам о любви и деторождении. Эмме она казалась ходячим символом бесстыдства, всю жизнь мучившим несчастного богобоязненного Эльмера.