Она зарыдала и выбежала из комнаты. Эмма осталась сидеть на диване, чувствуя себя одураченной. Она была уверена, что Мэри не вернется, но, тем не менее, еще долго сидела в тихой, спокойной комнате, ибо такое поведение диктовалось ей сознанием собственного достоинства. Наконец, смущенная и сбитая с толку, она встала и вышла на улицу.
Визит, оказался больше, чем неудачным. Но, утешала себя Эмма, она сделала все, что могла, для спасения своего сына. Пройдя несколько домов, она заметила, что забыла перчатки, и круто остановилась, но затем двинулась дальше. Это, в сущности, мелочь. К тому же, перчатки-то старые.
Наверху, в той комнате, где ее дети спали в своих кроватках, Мэри лежала ничком на постели и рыдала. До сих пор ее любовь казалась ей чем-то далеким и безнадежным. Но теперь все изменилось, и из робко лелеемой мечты она превратилась в невыносимо близкую реальность Мэри как-то по-новому увидела Филиппа, того Филиппа, которого она может коснуться, о котором она может заботиться, с бесконечной нежностью, напрасно растраченной на Джона Конингэма. И больше всего на свете захотелось ей излить на него свою любовь и нежность. Она почувствовала, что он должен принадлежать ей всецело, что это — единственный способ вырвать его из рук той ужасной женщины. Если она душой и телом отдастся Филиппу, она спасет его. «Он мой, — повторяла она, всхлипывая, — он мой, мой дорогой, любимый Филипп». Какое ей дело, спрашивала она себя, до сплетен, до тех мерзких пересудов, что ждут ее впереди? Она нужна ему, и он — ей, вот и все. Так было в те дни, когда они были детьми, так будет, когда они состарятся. И вдруг ее охватил страх, — ведь старость не за горами, и годы летят стрелой. Она почти слышала их жуткий бег. Нет, так дальше не может продолжаться.
Мэри была умная женщина, и потому, приняв решение, она сразу успокоилась и холодно взвесила все вытекающие из него последствия. Она была к ним готова. Она знала, что должна помочь Филиппу, должна избавить его от той безнадежной путаницы, из которой он не умел найти выхода. А все остальное неважно.
В это время младшая девочка завозилась во сне и открыла глазки. Радость горячей волной прилила к сердцу Мэри; порывисто наклонившись, она поцеловала ребенка и прошептала:
— Твоя мама, Кони, гадкая женщина.
Девочка рассмеялась, и Мэри рассмеялась вместе с нею, ибо светлый мир вдруг снизошел в ее душу.
Утро того же дня Филипп провел среди палаток, где жили стачечники в слякоти тающего снега. Он делал наброски, зарисовывая то одну сценку, то другую — несколько линий, красноречивей говоривших о горькой нужде несчастных, чем потоки жалких слов.
Его рисунки еженедельно появлялись теперь в «Рабочем журнале» на фоне столбцов обличительных речей и передовиц. Он выбирал в качестве такого фона то речь председателя правления заводов, речь, полную ссылок на Христа и призывов прекратить стачку и положить начало мирной эре на земле, то обращение губернатора штата, робкого и глуповатого господина, кому суждено было стать впоследствии президентом Соединенных Штатов. Но больше всех страдал Мозэс Слэд, потому что его напыщенные, трескучие речи давали неистощимую пищу для насмешек. На ряду с пропагандой карандашом Филиппа все сильней захватывала работа над собой. В комнате над конюшней все стены постепенно покрылись его рисунками на клочках газет и на оберточной бумаге. Он работал, как одержимый, по целым дням не выходя из комнаты. Бывали минуты, когда он забывал даже о существовании Мэри Конингэм. Но два раза в неделю он честно ходил посидеть с близнецами, чтобы Наоми могла посещать спевки. Он знал, что это единственная радость, которую он может ей доставить.
Участие в хоре, повидимому, давало ей большое удовлетворение. Мало-по-малу она начала привыкать к мужу, единственной ролью коего было няньчить детей, но тем не менее она все еще трогательно старалась ему «угодить». Она делала героические усилия аккуратно одеваться и поддерживать порядок в квартире (хотя ему частенько приходилось посвящать все время своего дежурства около близнецов приведению в порядок комодов и разборке грязного белья) и больше не заводила разговора о его возвращении в лоно семьи. Одно только было плохо: она не могла справиться с ревностью.
Например, она спрашивала его, какой вид имеют хоромы замков Шэнов, или так ли красива Лили Шэн, как о ней говорят. Однажды она даже отважилась спросить о Мэри Конингэм. Он отвечал, что никогда не был в замке, что видел Лили Шэн только раза два или три в парке и что разговаривал с Мэри Конингэм только один единственный раз со времени их возвращения из Африки.