Подозрение, посеянное тетей Мабель в душе Эммы, дало пышные всходы и, в конце-концов, приняло форму твердого и непоколебимого убеждения. Где бы Эмма ни бывала, чем бы она ни была занята, мысль о Мэри Конингэм не оставляла ее ни на минуту. И постепенно она нарисовала себе всю картину.
Конечно, Мэри Конингэм — ключ к разгадке всего. Мэри никогда не бывает в церкви, — ясно, что она повлияла в этом смысле на Филиппа. Мэри — или мысль о ней — вселила в Филиппа фантастическую идею поступить рабочим на завод, — ведь в трущобах Низины они могли свободно встречаться чуть ли не каждый день. А чего только в этой грязной клоаке не происходит! Наверное, истинная правда, что Ирена Шэн была любовницей этого здоровенного русского, который имел наглость явиться к ней, Эмме Даунс, во время болезни Филиппа. Конечно, каких только оргий не видят в своих стенах дома Низины!
И, пожалуй, в Мэри Конингэм лежит причина поведения Филиппа по отношению к Наоми. Мужчина не отказывается с такой легкостью от близости с женой, если у него нет другой женщины. Это противоречит мужской природе. Женщины, конечно, другое дело. «Ведь я все эти годы — размышляла Эмма, — жила без мужа и даже не помышляла о втором браке». Здесь, безусловно, сказалась кровь Джэзона. Филипп имел перед глазами пример отца…
А теперь Мэри, вероятно, встречается с ним по вечерам в той комнате над конюшней, а может-быть — и днем, потому что ничто не мешает ей приходить и уходить, когда вздумается. Никому из проходимцев Низины нет до этого никакого дела, в особенности теперь, в разгар стачки. Шэны, конечно, даже и не заметят такого пустяка. Их замок всегда был чем-то в роде публичного дома, а после смерти старухи он потерял и последние следы респектабельности.
Некоторое время Эмма носилась с мыслью, пойти к Филиппу и заставить его разойтись с Мэри Конингэм. Конечно, она смело может говорить о таких вещах с сыном, которому она заменила отца. И ведь должны же быть в его душе основы той здоровой нравственности, которую она всю жизнь старалась ему привить. Нужно только пробудить его лучшие инстинкты.
Дважды Эмма пускалась-было в путь по направлению к замку и раз дошла даже до моста, но мужество ей изменило, и пришлось повернуть обратно. «Нет, немыслимо говорить с ним об этом», повторяла она себе, вспоминая разговор в ресторане и всю тщетность ее доводов, разбивавшихся об упорство сына. Две ночи под ряд Эмма провела без сна, горько плача от жалости к самой себе.
Зато в одном отношении произошла перемена: огорчения с Филиппом вытеснили все ее колебания в вопросе о браке с Мозесом Слэдом. Усталая и измученная, она часто опускалась на колени перед кроватью и благодарила бога за то, что он послал ей такого прекрасного человека. Через два месяца они обвенчаются, и тогда… тогда она поделится с ним своими горестями. Теперь это невозможно, потому что количество этих горестей может еще, чего доброго, отпугнуть его…
Однажды днем, после ухода Мозеса Слэда, метавшего, по обыкновению, громы и молнии по адресу Крыленко, Эмма сидела за своей ширмой, глядя невидящими глазами в окно. Машинально начала она убирать со стола, как в те дни, когда ресторан был еще скромной закусочной, и ей приходилось самой прислуживать клиентам.
«Что это со мной? — размышляла Эмма. — Где моя сила воли? Нужно взять себя в руки и действовать. Остается одно?.. Да, это единственный выход. Нужно переговорить с Мэри Конингэм, — встретиться с нею лицом к лицу и узнать всю правду. Филипп — мой сын. Я дала ему жизнь, и мое право и обязанность — спасти его».
Она почувствовала прилив лихорадочной энергии. Нельзя, твердо сказала она себе, сидеть сложа руки и наблюдать, как рушится все здание твоей жизни. Да, она спасет Филиппа. Она умрет в уверенности, что он станет епископом. Она выйдет замуж за Мозеса Слэда, переедет в Вашингтон и примется там за дело избавления страны от хаоса, пьянства и стачек. И в конце концов, она, как всегда, добьется торжества всех своих стремлений. Период слабости и апатии прошел. Она должна действовать. Она будет действовать, чего бы ей это ни стоило. Она спасет Филиппа и самое себя.
Словно в бреду, схватила она жакет и шляпу и выбежала из ресторана.
На дворе началась оттепель, и на мостовой лежал глубокий слой талого снега. Эмма всю дорогу мчалась почти бегом и до колен замочила ноги. Лицо ее налилось кровью и покрылось испариной, когда она, наконец, подошла к дому Мэри Конингэм.