Наконец, когда уже смеркалось, она очутилась в парке, на скамье перед новым памятником генералу Шерману. Шел дождь, ее пальто промокло, и обувь отсырела. Дождь тонкими ручейками сбегал с ее поношенной черной шляпы. Она как-будто вдруг очнулась от сна и сама не знала, как она пришла сюда и села на эту мокрую скамью, вокруг которой тяжелые капли дождя растопляли снег. «Должно быть, я была невменяемой последние часы. Так не может продолжаться. Я должна с кем-нибудь поговорить. Это необходимо, необходимо!», подумала она. Потом она расплакалась и сквозь слезы думала: «Вечером после пения я поговорю с преподобным Кэстором. Он поможет мне, он человек добрый. И он никому не расскажет. Он всегда был мил со мной. Как глупо с моей стороны было подозревать его в чем-то дурном. Я просто боялась его. Да, я поговорю с ним. Он поймет меня».
Когда пение окончилось, преподобный Кэстор вышел к дверям попрощаться с участниками собрания. Когда Наоми проходила мимо него в тусклом свете передней, он взглянул на нее и улыбнулся. Она заметила, что его руки слегка дрожали, как это бывало с ним в последнее время. Его улыбка согрела ее, но в то же время расстроила еще больше. От этой мимолетной приветливой ласки ей захотелось плакать.
Она пошла в кабинет спрятать ноты, но ящик шкафа опять невозможно было выдвинуть, как и в первый вечер. Тщетно дергая его, она слышала, как пастор прощался по очереди со всеми участниками хора. Положив ноты около себя, она возилась с ящиком и вдруг, как-будто это усилие окончательно переполнило чашу, она села на пол и разрыдалась.
Открылась дверь, и низкий, теплый голос преподобного Кэстора спросил:
— Что с вами, Наоми? Что случилось?
— Это из-за ящика, — ответила она, не поднимая глаз. — Он опять застрял… А я… я так устала.
Он подошел к шкафу и тоже не сразу справился с ящиком.
— Он, действительно, слишком тугой для вас, дорогая деточка. Завтра я исправлю его.
Он спрятал ноты, и когда снова хотел закрыть ящик, тот опять застрял.
— Ну вот, теперь он совсем не закрывается. Но я починю его. Я мастер на такие вещи.
У него дрожали руки, и он казался бледным и утомленным. Наоми все еще сидела, согнувшись, на полу. Ее старая промокшая шляпа съехала наперед, и она тихонько всхлипывала. Пастор опустился в глубокое кожаное кресло рядом с ней.
— Бедное дитя мое, — сказал он, — что с вами? Могу ли я вам помочь?
— Не знаю. Я хотела с кем-нибудь поговорить. Я не могу так жить. Не могу… не могу.
С невыразимой нежностью он положил свою большую руку ей на плечо, и при этом прикосновении она взглянула на него и стала утирать глаза платком, давно вымокшим от слез. И когда она смотрела на него, какой-то старый инстинкт, родившийся от долгого опыта в обращении с несчастными женщинами, подсказал ему нужные слова:
— О, да у вас новое платье, Наоми! Очень милое платье. Вы сами сшили его?
На миг бледный луч радости озарил ее лицо.
— Да, да, — сказала она. — Мне помогала Мабель… но главную работу я проделала сама.
Вторая рука его коснулась ее плеча.
— Вот так, — сказал пастор, — прислонитесь к моему колену и расскажите мне все ваши горести.
Видя, что она колеблется, он добавил:
— Представьте себе, будто я ваш отец, детка моя! Я, ведь, гожусь вам в отцы, и я… я не хочу видеть вас такой несчастной.
С внезапным чувством полного изнеможения она прислонилась к его колену. Впервые за долгое время кто-то был ласков с ней, и, как это ни странно, она больше не боялась этого человека. Прежние недоверие и тревога замерли в ней.
— Расскажите мне все, дитя мое!
Она сжала в комочек мокрый платок своей красной и шершавой от холода рукой. Долго она не могла говорить, и он терпеливо ждал. Наконец, она сказала:
— Я не знаю, с чего начать. Я сама не знаю, что случилось со мной. Иногда мне кажется, что я схожу с ума… Иногда я ничего не соображаю и сама не знаю, что делаю… Так было и сегодня… весь день… Я бродила, как помешанная.
Мало-по-малу, спутанно и бессвязно, она поведала ему всю историю своего несчастья с самого начала, когда из леса в Мегамбо внезапно показалась англичанка. Все, повидимому, вело начало с той минуты, а потом становилось все хуже и хуже. У нее нет друзей, если не считать Мабель; но другие не хотят, чтобы она с ней виделась. Да и от Мабель мало толку: все ее советы только ухудшают дело.
— Но я вам друг, Наоми, — прервал ее преподобный Кэстор. — Я всегда был вашим другом. Вы давно уже могли прийти ко мне.
— Но ведь вы священник, — сказала она. — Это совсем другое.
— Но я и мужчина, Наоми… Я человек.
Тогда она рассказала ему даже про Эмму, и он от времени до времени прерывал ее, восклицая:
— Может ли это быть! Трудно поверить этому в отношении такой женщины, как Эмма Даунс, которая всегда была одним из столпов, одним из краеугольных камней нашей церкви! Сколько кругом происходит такого, о чем мы, бедные слепцы, и не подозреваем!
— Это верно, — сказала Наоми, — и мне никто не поверил бы. Все считают меня ничтожеством, а ее хорошей, энергичной женщиной. Я не могу бороться с ней, преподобный Кэстор! Не могу… и иногда мне кажется, что она натравливает его на меня.