Дрожащая рука снова опустилась к ней на плечо. Наступило долгое молчание, и вдруг пастор тихо проговорил:
— Я знаю, детка… я знаю. Я тоже страдаю уже пятнадцать лет.
Она снова начала всхлипывать.
— А теперь у него завелась другая женщина… и я уверена, не одна. Я молюсь богу за его душу. Я молю бога вернуть мне его… моего Филиппа, который был хорошим мужем и веровал в бога. Теперь он изменился. Я совсем не узнаю его. Сегодня мне даже кажется, что я не люблю его. Моя душа совсем пуста.
Он начал нежно похлопывать ее по плечу, как-будто утешая ребенка, и оба долго молчали. Наконец, он сказал:
— Я тоже страдал, Наоми… годы и годы… Это началось почти с самой женитьбы и никогда не прекращалось ни на одну минуту. С каждым годом становится все хуже и хуже. — Он закрыл лицо руками и застонал. — Я молю бога, чтобы он ниспослал мне силу жить дальше. Я тоже больше не могу так жить. Мне тоже необходимо с кем-нибудь поговорить.
Его руки опустились, и он одной рукой обнял узкие, худые плечи Наоми. Она не отстранилась от него. Продолжая всхлипывать, она еще тяжелее оперлась на него. Она была измучена и чувствовала себя больной. Странное, бурное и испугавшее его самого ликование овладело измученным, издерганным человеком. Так касаться женщины, видеть около себя женщину, которая добра к нему, которая верит ему, было для него неизъяснимым, переполнявшим его душу блаженством. Пятнадцать горьких лет он ждал такого мгновения, такого несравненного мгновения! Наоми закрыла глаза, как-будто она заснула от долгого изнеможения. Но она не спала, так как ее бледные губы шевелились, чуть слышно шепча:
— Мне ничего не осталось, как убежать или покончить с собой. Тогда, по крайней мере, я не буду у него на дороге.
Преподобный Кэстор не сказал ей сейчас же, без колебания, что она совершает великий грех. Он хранил молчание и только через некоторое время пробормотал:
— Бедное, дитя… бедное, усталое дитя!
Потом снова настало молчание. Так просидели они около часа. Наоми даже как-будто впадала в дремоту и, приходя в себя, слегка вскрикивала. У священника болела поддерживавшая ее рука, но он не шевелился. Казалось, ему было не до таких пустяков, как боль в руке. Он боролся, страстно боролся с мучительным искушением и все время сознавал, что каждая лишняя минута увеличивает горечь попреков, ожидавших его за порогом пастырского дома. Было уже далеко за одиннадцать, и он давным-давно должен был вернуться. «Я не могу сейчас пойти домой, — думал он. — Я никогда больше не смогу пойти домой! Лучше мне здесь же умереть. Еще одна встреча с той, и я сойду с ума…».
Он снова поднес свободную руку к глазам, как-будто пытаясь укрыться от ужасной представившейся ему картины. Наоми подняла веки и взглянула на него. Ее губы снова зашевелились.
— Мне все равно, что со мной будет, — прошептала она.
И вдруг, сам не сознавая, что делает, он нагнулся и обнял ее.
— Наоми… Наоми… вы серьезно сказали это? Отвечайте мне!
Он крепче сжал ее, и опять волна бурного, жуткого наслаждения прошла по его телу.
— Наоми… хочешь убежать… теперь… сейчас же, со мной?
— Делайте со мной, что хотите, только будьте добры ко мне.
— Мы имеем право на счастье. Мы выстрадали его.
Она не отвечала, и тогда он сказал:
— Бог нас поймет, он милосерд. Мы уже испытали ад — здесь, на земле, Наоми!.. Наоми, послушай меня: хочешь убежать сейчас же, сию же минуту? — Странное, близкое к безумию возбуждение звучало в его голосе. — У меня есть деньги. Я давно уже откладываю их, потому что давно знаю, что рано или поздно мне придется уйти. Я копил их по десять, по двадцать пять сентов, в чем только возможно урезывая себя. У меня больше двухсот долларов. Я знал, что когда-нибудь мне придется бежать. Правда, я предполагал, что уйду один… Я не знал… не знал… — Он начал всхлипывать, и слезы потекли по его изборожденному мелкими морщинками лицу. — Мы уедем куда-нибудь далеко — в Южную Америку или на острова Тихого океана, где никто нас не знает. И мы будем там свободны и счастливы. Мы имеем право на свою скромную долю счастья. О, Наоми, мы будем счастливы!
Наоми как-будто не слышала его. Она лежала в каком-то оцепенении, пока он не встал и не поднял ее осторожно в кресло, где она лежала теперь, полузакрыв глаза и наблюдая за ним.
Преподобный Кэстор вдруг перешел к действию с какой-то странной для него решимостью. Его руки вдруг перестали дрожать. Вся его фигура выпрямилась, как-будто он стряхнул свою усталость и неожиданно помолодел. Подойдя к столу и отперев ящик, он принялся вынимать оттуда деньги: сначала тонкую пачку кредитных билетов, а затем бесконечное множество различных монет, звякавших, когда он опускал их в свои карманы. Там были, наверное, целые фунты металла в мелкой разменной монете. Он наполнил свой жилетный карман дешевыми сигарами из ящика на столе, потом повернулся, подошел к Наоми, поднял ее с кресла, своими руками пригладил ей волосы и оправил на ней шляпу. Потом он целомудренно поцеловал ее в лоб, и она, опираясь на него, пробормотала:
— Увезите меня, куда хотите. Я так измучена.