— Ступай назад в постель, здесь холодно, как в погребе.
К тому времени, как Филипп достиг Низины, дождь начал ослабевать, и небо за заводами и замком Шэнов с приближением рассвета приняло холодный, серый оттенок. Близнецы не спали и кричали благим матом. Разведя на кухне огонь, Филипп нагрел им молока и этим успокоил их. Потом только он сменил свое намокшее платье. Старое ощущение загрязненности вновь овладело им и даже сильнее, чем в день сцены в пивной Хенесси. Раздевшись и сильным трением согрев свое тело, он набрал в кухне горячей воды и, стоя в тазу около люльки, откуда он мог достать рожки, когда они выпадали из слабых детских ручонок, он основательно вымылся с головы до ног, как-будто желая этим прогнать угнетавшее его ощущение неопрятности.
Наконец, он улегся в постель около колыбели — в постель, которой он никогда не разделял с Наоми и в которую она никогда не вернется. Последние двое суток он почти не спал, но и теперь неспособен был заснуть. Его мозг горел и кипел, как ковши с расплавленным металлом на заводе. Но хоть одно доставляло ему печальное удовлетворение, — он знал, что с матерью у него все кончено. В тот миг, когда он передавал ей перчатки, он понял, что больше не любит ее и не чувствует к ней благодарности за ее заботы о нем. Лучше ему больше и не видеть ее!
А дети? Дети ни в коем случае не должны попасть к ней, чтобы она не могла сделать с ними то, что сделала с ним. Он постарается защитить их от нее, даже на тот случай, если он сам умрет.
Весь следующий день он ждал какого-нибудь знака, намека, каких-нибудь известий о местопребывании Наоми и преподобного Кэстора. Как при внезапной смерти в доме, этот день не похож был на обыкновенные дни и висел где-то вне времени и пространства. Филипп ходил, как живой мертвец. Зашел его отец и посидел немного, молчаливый и подавленный, что было так странно видеть в нем.
Казалось, Эмма одна оставалась на высоте положения.
— Теперь не время сидеть сложа руки, — заявила она. — Нельзя поддаваться обстоятельствам.
Она сама посетила редакторов обеих газет и угрозами и слезами вынудила у них обещание хранить молчание о происшедшем, пока не станет что-нибудь достоверно известно. Этим она одержала большую победу, так как ни тот, ни другой редактор не питал к ней ни малейшей симпатии. Оттуда она отправилась с визитом к покинутой жене пастора. Она застала несчастную женщину «в состоянии прострации». Около нее хлопотала мисс Симпкинс, председательница миссионерского общества. Не прошло и пяти минут, как Эмма узнала, что пришла слишком поздно. Мисс Симпкинс уже знала всю историю и, без всякого сомнения, успела поделиться ею с целым кружком падких до новостей женщин. Больная, попрежнему, была полна ликования. Она как-будто говорила: «Наконец-то люди узнают о моем горе. Наконец-то они окажут и мне хоть немного внимания. Теперь они перестанут жалеть его и хоть ненадолго пожалеют меня!». С нею невозможно было спорить. И, уходя от нее, Эмма подумала в ярости: «Так и надо старой чертовке, она это заслужила!».
Раз скандал начал выплывать наружу, распространения слухов уже нельзя было остановить. Новость прокатилась по городу подобно тому, как поднявшийся ручей наводнил несчастную Низину. Мэри Конингэм узнала о случившемся уже под вечер. Вначале она была ошеломлена и испугана, как-будто это было возмездием, с ужасающей быстротой постигшим ее и Филиппа. А затем она быстро подумала: «Нельзя терять голову. Я должна подумать о Филиппе. Я должна поддержать его». Она воображала его себе преследуемым укорами совести и, в своей склонности к фантастике, выдумывающим себе всевозможные пытки. Кто-нибудь из них двоих должен был сохранить присутствие духа, и она была уверена, что этим одним не будет Филипп. Ее охватил внезапный ужас при мысли о том, что эта катастрофа может навеки отнять его у нее. Этого можно было ожидать от Филиппа, всегда изобретавшего себе терзания.
Наконец, она решила написать ему и поздно ночью, изорвав десяток начатых листков (писать такому человеку, как Филипп, было при сложившихся обстоятельствах делом опасным), она составила следующую записку: «Дорогой мой, — писала она, — я сейчас не могу прийти к тебе. Ты знаешь, почему это невозможно. А я хочу быть с тобой. Сидение здесь, в одиночестве, убивает меня. Если ты хочешь где-нибудь увидеться со мной, черкни мне. Я пойду хоть в ад, чтобы помочь тебе. Пожалуйста, не мучь себя. Не создавай себе ложных представлений. В такое время необходима ясность мысли. Ради бога, помни о том, что́ мы друг для друга, и помни, что только это важно для нас с тобой на свете. Я люблю тебя, мой мальчик! Я люблю тебя… Мэри».