Надписав адрес, она, опасаясь Эммы, пометила на конверте крупными печатными буквами: «в собственные руки». Было слишком поздно искать посыльного для этой записки, а почта была уже закрыта. Наконец, она надела пальто и шляпу, отправилась сама и сунула письмо под дверь аптеки в расчете на то, что аптекарь утром передаст его. Вернувшись домой, она прилегла в своей старинной викторианской гостиной и вскоре уснула. В два часа ночи она проснулась, охваченная страхом и дрожащая от холода…
Аптекарь Стимсон нашел утром письмо и отложил его в сторону, чтобы прежде всего подмести помещение. Потом он занялся завтраком, а когда ему пришлось перевязывать рану какому-то явившемуся к нему с пробитой головой поляку, он и совсем забыл о конверте. И только, когда в одиннадцатом часу пришел мальчик с телеграммой для Филиппа, аптекарь вспомнил о письме. Таким образом, записка и телеграмма были доставлены одновременно.
Телеграмма была составлена кратко: в одном из питтсбургских пансионатов были найдены покончившие самоубийством мужчина и женщина, по предположениям, Сэмюэль Кэстор и миссис Филипп Даунс. Ожидают инструкций мистера Даунса или его личного приезда. Телеграмма была подписана: «Г. Миллер, шериф».
Пансионат находился в одной из боковых улиц сомнительного квартала, расположенного между верфями и деловой частью города. Здесь тянулся ряд совершенно одинаковых кирпичных домов с крылечками из известняка, почерневшими от копоти заводов и доменных печей. Номер двадцать девятый отличался от других только табличкой, гласившей: «Сдаются комнаты солидным жильцам».
Мак-Тэвиш бросил на Филиппа пытливый взгляд и нажал кнопку звонка. Им пришлось долго ждать, потом где-то хлопнула дверь и, наконец, показалась усталая маленькая женщина с волосами, скрученными узлом на затылке. Она остановилась перед посетителями, вытирая руки о грязный передник.
Филипп только смотрел на нее, не выходя из какого-то тупого оцепенения, охватившего его с момента получения телеграммы. Казалось, он лишился дара слова и был, как малый ребенок, на попечении Мак-Тэвиша. Тот первый нарушил молчание, приподняв шляпу и заявив:
— Это мистер Даунс, а я гробовщик. — Он кашлянул и смущенно добавил: — Шериф сказал нам, что… что тут остались кое-какие вещи в комнате.
Женщина попросила их войти и вдруг заплакала.
— Никогда со мной не приключалось такой беды! Теперь я разорена!..
Мак-Тэвиш попросил ее успокоиться, но она истерически рыдала все сильнее и сильнее. Во всей этой трагедии она, казалось, видела только свое личное несчастье.
— Вы расскажете мне об этом на месте, — сказал Мак-Тэвиш, похлопывая ее по руке с видом холостяка, не привыкшего к женским слезам. — Мистер Даунс обождет нас здесь.
Тут Филипп в первый раз заговорил:
— Нет, я пойду с вами. Я хочу услышать все. Я… я непременно хочу все знать.
В передней пахло капустой и луком. Когда Мак-Тэвиш закрыл входную дверь, они очутились в мрачной полутьме. Женщина, все еще всхлипывая, предложила им подняться во второй этаж.
Они поднялись за ней в комнату с окнами во двор. Падавший из окна тусклый свет позволял различить дешевый сосновый стол, умывальник с кувшином и ведром и узкую железную кровать. На стене висела дешевая гравюра, изображавшая «Нагорную Проповедь». Постель была не тронута, если не считать двух небольших впадин с края, противоположного стене.
Возле двери валялись обрывки скатанной валиками газетной бумаги — той самой, с ужасом подумал Филипп, которой они заткнули дверную щель, чтобы сквозь нее не проник в коридор запах газа. На столе около умывальника лежали библия и газета.
— Я оставила все как было, — сказала хозяйка. — Так распорядился шериф. А вот их чемодан, — продолжала она. — Вы видите, он был пустой. Если бы я только знала… но откуда же мне было знать?
Это был дешевый фибровый чемодан, крашеный под кожу. Он стоял в углу, немой, укоризненный, пустой. Филипп молча смотрел на него, и Мак-Тэвиш снова предложил:
— Сошли бы вы вниз и подождали нас там!
Наступило молчание, и лишь через некоторое время Филипп ответил:
— Нет, я останусь. Я хочу все узнать.
Женщина начала рассказывать. Они явились в ее дом около девяти часов вечера.
— Я запомнила час, потому что Гэзель только-что убрала посуду и ушла на свидание со своим кавалером.
В доме была свободная комната, и хозяйка была весьма рада сдать ее, особенно духовной особе. О, он назвал ей себя! Он сообщил ей, что он преподобный Кэстор, а женщина с ним — его жена. Он сказал, что они едут в восточные штаты и что обратился он к ней, потому что мистер Эльмер Ниман упоминал о ее пансионате, как о дешевом, опрятном и приличном месте, где им следует остановиться проездом через Питтсбург.