– Она влюблена. Что в этом может быть плохого?
– А что насчет ее партнерши? Что, если она ужасна? Что, если…
Я начала плакать, в голове замелькали ужасные образы.
– А что, если они, например, куда-то пойдут, их кто-то увидит и швырнет бутылку им в голову? Или что угодно в таком духе…
– Ох, Кэнни…
– Люди такие злые! Вот к чему я веду! Понятно, что в самих геях нет ничего такого, но люди подлые… осуждающие… гнилые! И ты знаешь, какой у меня район! Да люди запретят нам угощать детей конфетами на Хеллоуин!
Конечно, правда была в том, что люди запрещали детям ходить к нам за конфетами с восемьдесят пятого года. Когда отец встал на скользкую дорожку, пренебрегая работой во дворе и давая свободу своему внутреннему художнику. Он принес из больницы скальпель и превратил полдюжины тыкв в нелестные, но точные изображения ближайших родственников моей матери, включая поистине отвратительную тыкву тетю Линду, которую примостил на нашем крыльце, увенчав платиновым париком, спертым из бюро находок больницы. И правда еще в том, что Эйвондейл не отличался особым разнообразием в составе жителей. Никаких чернокожих, мало евреев, и я не помнила ни одного открытого гомосексуалиста.
– Кого волнует, что подумают люди?
– Меня, – всхлипнула я. – Иметь идеалы и надеяться, что все изменится, это, конечно, хорошо, но мы должны жить в настоящем мире, какой он есть. А мир… он…
– Почему ты плачешь? – спросил Брюс. – Ты беспокоишься за маму или за себя?
Разумеется, к тому моменту я уже слишком сильно ревела, чтобы отвечать, и сопли требовали большего внимания, чем все остальное. Я утерла лицо рукавом и шумно высморкалась.
Когда я вновь подняла взгляд, Брюс все еще говорил:
– Твоя мать сделала свой выбор, Кэнни. И если ты хорошая дочь, то ты его поддержишь.
Что ж. Ему легко говорить. Это же не Вся-из-себя Одри внезапно объявила посреди очередного кошерного ужина, что решила, так сказать, припарковаться на другой стороне улицы. Я бы поставила недельный заработок, что Вся-из-себя Одри в глаза не видела влагалища другой женщины. Она и своего-то, наверное, не видела.
Мысль, как мать Брюса лежит в джакузи и тайком потыкивает себя пальцами между ног, прикрываясь полотенцем из египетского хлопка, вызвала у меня смех.
– Понимаешь? – произнес Брюс. – Ты просто должна смириться с этим, Кэнни.
Я засмеялась еще громче. Покончив со своим долгом как бойфренд, Брюс перестроился на другую волну. Тон, до того менторский, понизился до интимного шепота.
– Иди сюда, девочка, – проворковал он, звуча во всех отношениях как Лайонел Ричи, поманил меня к себе, нежно поцеловал в лоб – и совсем не нежно спихнул Нифкина с постели.
– Хочу тебя, – сообщил Брюс и положил мою руку себе на промежность, дабы развеять любые сомнения.
И понеслось.
Брюс уехал в полночь. А я провалилась в беспокойный сон и проснулась от трезвонящего на соседней подушке телефона. Я разлепила один глаз. Пять пятнадцать.
– Алло?
– Кэнни? Это Таня.
Таня?
– Подруга твоей матери.
О боже. Таня.
– Привет, – вяло поздоровалась я.
Нифкин уставился на меня с полным недоумением на мордочке. Потом пренебрежительно фыркнул и снова устроился спать. Тем временем Таня говорила сплошным потоком.
– …только увидела ее и сразу поняла, что у нее могут быть чувства ко мне…
Я с трудом села и нащупала рабочий блокнот. Происходящее было слишком странным, чтобы не увековечить его для потомков. К моменту окончания разговора я исписала девять страниц, опоздала на работу и узнала все подробности жизни Тани.
Узнала, как к ней приставал учитель фортепиано, как ее мать умерла от рака груди, когда Таня была юной («Я глушила боль алкоголем»), как ее отец снова женился на не очень приятной редакторше, и та отказалась платить за обучение Тани в муниципальном колледже Грин-Маунтин-Вэлли («У них одна из лучших в Новой Англии программ по арт-терапии»). Еще я узнала имя первой любви Тани (Марджори), как она оказалась в Пенсильвании (работа) и как закончились ее семилетние отношения с женщиной по имени Джанет.
– Она патологически зависит от партнера, – поделилась Таня. – Возможно, страдает обсессивно-компульсивным синдромом.
К этому моменту я уже полностью переключилась в режим репортера и не произносила ничего, кроме «а-а» и «понимаю».
– Поэтому я съехала, – сказала Таня.
– А-а, – ответила я.
– И посвятила себя ткачеству.
– Понимаю.
Затем речь зашла о встрече с моей матерью (страстные взгляды в женской раздевалке сауны – тут я почти повесила трубку), куда они ходили на первое свидание (тайская кухня) и как Таня убедила мою маму, что ее лесбийские наклонности серьезнее, чем мимолетное увлечение.
– Я ее поцеловала, – гордо объявила Таня. – Она попыталась уйти, но я обняла ее за плечи, посмотрела ей в глаза и сказала: «Энни, это чувство никуда не исчезнет».
– А-а, – подала я голос. – Понятно.
Затем Таня перешла к речи, посвященной анализу и размышлениям.
– Насколько я понимаю, – начала она, – ваша мать посвятила вам, детям, всю свою жизнь.
«Вы, дети» прозвучало точно таким же тоном, как я бы сказала «вы, нашествие тараканов».
– И она мирилась с этим ублюдком…
