Мы немного поговорили о моей матери, но в основном я забывалась в Брюсе. Он дал мне свою любимую фланелевую рубашку, чтобы я носила ее дома. Она пахла им, нами. Травка и секс, его кожа и мой шампунь. Рубашка была мне тесна в груди, как и все его вещи. Зато рукава доходили до кончиков пальцев, и я чувствовала себя спрятанной, спокойной, как будто он был рядом, крепко обнимая и держа меня за руки.
Вернувшись домой, в свою собственную постель, я уговаривала себя быть храброй. Я укуталась в рубашку Брюса, легла так, чтобы Нифкину в любой момент было удобно ободряюще лизнуть меня в щеку, и позвонила домой. К счастью, трубку сняла мама.
– Кэнни! – воскликнула она с облегчением. – Где ты была? Я звонила и звонила…
– Я оставалась у Брюса, – ответила я и солгала: – У нас были билеты в театр.
С театрами у Брюса не заладилось. Плохо с концентрацией внимания.
– Ну… – протянула мать, – ладно. Прости, что все на тебя так внезапно свалилось. Наверное, мне следовало… нужно было подождать и, скорее всего, рассказать обо всем лично…
– Или, по крайней мере, не на работе, – добавила я.
– Верно. – Мать нервно рассмеялась. – Прости.
– Ничего страшного.
– Что ж… – Я почти слышала, как у нее в голове крутятся шестеренки. – Ты хочешь что-нибудь спросить?
Я глубоко вздохнула:
– Ты счастлива?
– Чувствую себя так, словно вернулась в старшую школу! – просияла мать. – Я чувствую… я даже не могу описать свое состояние.
«Пожалуйста, не пытайся», – подумала я.
– Таня правда обалденная. Вот увидишь.
– Сколько ей лет? – спросила я.
– Тридцать шесть, – ответила моя мать пятидесяти шести лет.
– Женщина помоложе, – подколола я.
Мама хихикнула. Вы даже не представляете, насколько это тревожный знак. Мама никогда не хихикала.
– Кажется, у нее небольшие проблемы с… личными границами, – рискнула я.
Голос матери стал очень серьезным.
– Что ты имеешь в виду?
– Она позвонила мне в пятницу утром. Я так полагаю, тебя рядом не было.
Короткий шумный вздох.
– Что она сказала?
– Возможно, мне потребуется меньше времени, чтобы передать, чего она НЕ сказала.
– О боже… о, Кэнни!
– Мне, конечно, очень жаль, что она подверглась домогательствам…
– Ох, Кэнни, она не могла! – Но за шокированным испуганным тоном матери слышалась почти гордость.
Как будто она потакала шалостям любимого ребенка.
– Ага, – мрачно бросила я. – Я прослушала всю сагу: от учителя фортепиано, который поиграл на ее клавишах…
– Кэнни!
– …от злобной мачехи до бывшей девушки, страдающей ОКР и зависимой от нее.
– Ох, – выдохнула мама. – Черт.
– Возможно, ей стоит подумать о терапии.
– Она ходит. Поверь мне, ходит. Уже много лет.
– И все еще не уяснила, что не надо выбалтывать незнакомому человеку всю историю своей жизни?
Мама тяжко вздохнула:
– Похоже, что нет.
Я ждала. Ждала извинений, объяснений, хоть чего-то. Но ничего не последовало. После минуты неловкого молчания мать сменила тему, и я стала жить дальше, надеясь, что все это лишь временный этап, мимолетное увлечение или даже дурной сон.
Не повезло. Таня поселилась навсегда.
Что приносит лесбиянка на второе свидание? Чемодан с вещами. Что гей приносит на второе свидание? Какое второе свидание?
Бородатый анекдот, но доля истины в нем есть. После того как они начали встречаться, Таня действительно переехала из подвала кондоминиума своей помешанной обсессивно-компульсивной бывшей в свою собственную квартиру.
Но, как ни крути, на втором свидании они съехались. Я поняла это, когда вернулась домой через шесть недель после того, что мы с братом и сестрой называли «маминым замыканием», и увидела надпись на стене.
В смысле, плакат.
«Вдохновение, – гласила надпись над изображением вздымающейся волны, – это вера в то, что мы можем сплотиться».
– Мам? – позвала я, бросая сумки на пол.
Нифкин тем временем скулил и жался к моим ногам, что было совершенно на него не похоже.
– Я тут, лапочка! – крикнула мама.
Лапочка?.. Я прошла в гостиную, а Нифкин трусливо следовал по пятам. На следующем плакате были изображены резвящиеся дельфины и надпись: «Командная работа». А под всем этим стояли моя мать и женщина, которая могла быть только Таней, обе в одинаковых фиолетовых спортивных костюмах.
– Привет, – произнесла Таня.
– Привет, – повторила мама.
Большая кошка мандаринового цвета спрыгнула с подоконника, нагло подошла к Нифкину и протянула лапу с выпущенными когтями. Нифкин пронзительно взвизгнул и бросился наутек.
– Гертруда! Плохая киса! – гаркнула Таня.
Кошка, на которую это не произвело никакого впечатления, свернулась калачиком в пятне солнечного света посреди комнаты.
– Нифкин! – позвала я.
С верхнего этажа раздался скорбный протестующий вой – так Нифкин сообщал, что не пойдет ни за какие коврижки.
– У вас есть сотрудники, которых нужно мотивировать? – пошутила я, указывая на дельфинов командной работы.
– А? – не поняла Таня.
– Что? – спросила мама.
– Плакаты, – пояснила я. – У нас в типографии висят точно такие же. Рядом с табличкой: «Двадцать семь дней без травм». Для повышения мотивации у коллектива.
