Таня пожала плечами. Я ожидала увидеть типичного тренера с жилистыми икрами, упругими бицепсами и строгой стрижкой… и я ошибалась. Таня была женщиной, похожей на вареную горошину: метра полтора ростом, с ореолом вьющихся рыжеватых волос, загорелая до оттенка дубленой кожи. Ни тебе груди, ни бедер. Как маленький ребенок, вплоть до ободранных коленок и пластыря на пальце.
– Мне просто нравятся дельфины, – застенчиво призналась она.
– А-а, – отозвалась я. – Понимаю.
И это были лишь самые очевидные изменения. Над камином, где раньше стояли семейные фотографии, теперь красовалась коллекция дельфиньих статуэток. К стенам крепились пластмассовые полки, отчего наша гостиная стала напоминать врачебный кабинет – зато Танина подборка журнала «Реабилитация» предстала во всей красе.
А когда я поднялась наверх, чтобы занести вещи в свою комнату, то обнаружила, что дверь не открывается.
– Мам! – крикнула я. – Тут что-то не так!
Я услышала, как они негромко совещались на кухне: голос матери был мягким и успокаивающим, а басовитое рычание Тани приближалось к истерике. Время от времени я даже разбирала некоторые слова. Чаще всего повторялись «терапевт» и «уединение». Наконец по лестнице поднялась встревоженная мать.
– Эм-м, я как раз собиралась поговорить с тобой об этом.
– О чем? Дверь заклинило?
– Ну, вообще-то, она заперта.
Я молча уставилась на мать.
– Таня… там хранит кое-что из своих вещей.
– У Тани, – напомнила я, – есть квартира. Она не может хранить свои вещи там?
Мама пожала плечами:
– Квартира очень маленькая. Студия, если точнее. И вроде как имело смысл… может быть, ты сегодня переночуешь в комнате Джоша?
Тут мое терпение подошло к концу.
– Мам, это моя комната. Я хочу переночевать в своей комнате. Что не так?
– Ну, Кэнни, ты же… ты здесь больше не живешь.
– Конечно нет, но это не значит, что я не хочу ночевать здесь, когда возвращаюсь.
Мать вздохнула.
– Мы кое-что изменили, – пробормотала она.
– О, я заметила. Так в чем проблема?
– Мы… э-э, ну… мы выкинули твою кровать.
Я аж дар речи потеряла.
– Ты выкинула…
– Тане было нужно место для ткацкого станка.
– Там стоит ткацкий станок?
Оказалось, так и есть. Таня, протопав по лестнице, отперла дверь и с угрюмым видом спустилась обратно вниз. Я вошла в свою комнату и увидела ткацкий станок, компьютер, потрепанный футон, несколько уродливых книжных полок из ДСП, покрытых пластиком под орех. На них гордо стояли издания с названиями вроде: «Умные женщины», «Мужество исцелять» и «Главное не то, что ты ешь, а то, что ест тебя». На окне болталась висюлька в виде радужного треугольника, и, что хуже всего, на столе стояла пепельница.
– Она курит?
Мама прикусила губу:
– Пытается бросить.
Я потянула воздух носом. И точно, «Мальборо» и благовония. Фу. Зачем ей понадобилось расставлять свои руководства по самопомощи и распространять запах своих сигарет в моей комнате? И где мои вещи?
Я повернулась к матери:
– Знаешь, мам, ты могла просто заранее рассказать мне обо всем. Я бы приехала и забрала все свое.
– О, мы ничего не выкидывали, Кэнни. Все в коробках в подвале.
Я закатила глаза:
– О, мне прям полегчало.
– Слушай, извини, – сказала мама. – Я пытаюсь найти компромисс…
– Нет, нет, – отрезала я. – Компромисс предполагает учет интересов всех сторон. А это, – я обвела ткацкий станок, пепельницу, плюшевого дельфина, лежащего на футоне, – учитывает интересы только одного человека и полностью имеет интересы другого. Совершенно эгоистично. Совершенно нелепо. Это…
– Кэнни, – внезапно сказала Таня.
И ухитрилась же подняться по лестнице так, что я не услышала.
– Прошу прощения! – рявкнула я, захлопнула дверь у нее перед носом, заперла и получила извращенное удовлетворение, слушая, как Таня дергает ручку.
Мама по привычке начала опускаться туда, где раньше стояла моя кровать, спохватилась на полпути и устроилась на Танином рабочем стуле.
– Кэнни, послушай, я знаю, ты в шоке…
– Ты совсем спятила? Это просто нелепо! Всего-то один паршивый звонок! Я бы приехала и забрала свои вещи…
Мама выглядела очень несчастной.
– Прости меня, – снова повторила она.
В итоге на ночь я не осталась. После того визита я первый и на тот момент последний раз обратилась к специалисту. Медицинская страховка «Икзэминера» покрывала десять визитов к доктору Блум, крохотной, похожей на сиротку Энни женщине. Ей пришлось так отчаянно строчить в блокноте, пока я рассказывала всю историю о сумасшедшем отце, плохом разводе и матери-лесбиянке, что я невольно стала за нее волноваться. К тому же она как будто меня побаивалась и все время отставала от сюжета моей жизни на парочку поворотов.
– Так, давайте вернемся назад, – говорила она, когда я резко перескакивала от недавних злодеяний Тани к неспособности моей сестры Люси удержаться на работе. – Ваша сестра зарабатывала на жизнь стриптизом, а ваши родители этого не замечали?
