Такое вот воинство досталось Козларичу. Что досталось, то досталось. Армия в результате имела столько солдат, сколько нужно, чтобы вести войну, но для Козларича это означало, что ему в тот год пришлось потратить массу сил, отбраковывая все негодное — например, солдата, попавшего под арест за то, что направил пистолет на человека, оказавшегося полицейским в штатском. Или солдата, который слишком часто напивался, слишком часто плакал и постоянно говорил о разных способах, какими хотел бы нанести себе увечье: такой пессимизм даже для армии непозволителен.
Впрочем, большинство доставшихся ему солдат такими не были. Очень многие проявили себя наилучшим образом, некоторые были великолепны, и почти все продемонстрировали безусловную храбрость. Старший сержант Гитц, которого за то, что он сделал в июне, представили к медали «Бронзовая звезда» за доблесть. Адам Шуман, который вынес на спине сержанта Эмори. Список рос и рос. Каждой роте было чем гордиться. Каждому взводу. И даже каждому солдату, пожалуй, — потому что сейчас, в июле, когда взрывы шли один за другим, повседневное занятие — залезть в «хамви», выехать за ворота и прямиком направиться к тому, что, они знали, их ожидало, — было проявлением самой настоящей отваги, отваги в чистом виде. «Обормоты», — можно было, глядя на них, подумать, но подумать молитвенно, с комком, подступившим к горлу. «Поехали», — говорил Козларич, в машину которого уже три раза чуть не угодил СФЗ, и они ехали без колебаний, прикрывая кисти рук, ставя одну ногу перед другой и держа свои страхи при себе, в чем им иногда помогала привычка молча слушать успокаивающее позвякивание из нутра «хамви», похожее на дремотный звон коровьего колокольчика, иногда — особая игра: каждый говорил, что он хотел бы, умирая, сказать напоследок.
— Замочите их всех.
— Гребаное 11 сентября.
— Скажите моей жене, что я на самом деле ее не любил.
Они говорили вульгарные вещи. Они говорили как подобает мачо. («Даже не пикнул ни разу. Вот это сила» — таков был одобрительный отзыв о солдате, тяжело раненном СФЗ.) Они говорили смешные вещи. (Разговор между двумя сержантами: «Где бы ты ни был, дети есть дети». — «Дети — это будущее». — «А вот я сегодня что видел в новостях: мальчишка лет тринадцати-четырнадцати не то здесь, не то в Афганистане готовится отрезать человеку голову ножом. О чем он думал, этот пацан?» — «Наверно, о том, как получше отрезать этому человеку голову».) За немногими исключениями Козларич был чрезвычайно горд своим батальоном, каким он стал, но существенную роль здесь сыграло то, что до отправки в Ирак он избавился примерно от 10 процентов личного состава. Это были те, кого вообще не стоило брать в армию, и, если бы не склонность Козларича давать человеку еще один шанс, процент мог бы быть и выше. Взять, например, того раздолбая, который спровоцировал в Форт-Райли кулачную драку, потому что таскал картошку фри с чужой тарелки, хотя хозяин тарелки повторял ему: «Не таскай мою картошку, понял?» Он получил еще один шанс и оказался хорошим солдатом. Взять того охламона, который пролил на ботинки бензин, решил, что лучший способ их очистить — это поджечь бензин, и получил ожоги ног, потому что не догадался хотя бы снять вначале ботинки. Он тоже получил еще один шанс, как и солдат, который сел за руль и подъехал к воротам части в пьяном виде, был за это арестован, а затем пытался внушить своему сержанту, что на самом деле машину вел другой и охрана у ворот на него наклепала. «Там же видеокамера, Крейг, забыл, что ли?» — напомнил ему сержант, и после этого Андре Крейг признал вину, взялся за ум и был послан в Ирак, где 25 июня его убил СФЗ.
Взять получившего еще один шанс солдата, которого прозвали «рядовой Тефлон», потому что он вечно оказывался рядом с нехорошими событиями, от драк до стрельбы из движущегося автомобиля, но всегда выходил сухим из воды. Его тоже послали в Ирак, и, когда погиб его друг Кэмерон Пейн, он произнес слово в его память, преисполненное такой боли, что думалось: вот как горе преображает человека. Война, конечно, преображает людей по-всякому, и в хорошую и в дурную сторону. Козларич за двадцать лет армейской жизни это неплохо усвоил, и теперь, командуя батальоном, он считал необходимым добиваться, чтобы солдаты, даже немногие бестолковые из их числа — бестолковые в особенности, — держали себя в руках. Он представлял себе, чт
