Харрелсон ехал во втором «хамви», Марч — прямо за ним, в третьем. Все прочие, кто сидел сейчас в баре, тоже были в той колонне, кроме Филипа Мейза, тридцатилетнего взводного сержанта. Он в тот день не поехал из-за перелома кисти, а сейчас расположился за отдельным столиком и пытался читать книгу. Солдаты любили Мейза, в котором обращали на себя внимание подбородок, мускулы, а с недавних пор еще и круги под глазами. Его солдаты были верны ему абсолютно, а он, со своей стороны, был так им предан, что не одну неделю отправлялся с ними на боевые задания, скрывая, что повредил руку во время ночного рейда, когда он загнал двоих подозрительных иракцев в стойло. Рассказывая про это сейчас, он заметил, что ему надо было предвидеть неприятности уже в тот момент, когда он вошел в дверь строения и вдруг уперся в зады двух верблюдов; впрочем, такие вещи здесь происходили сплошь и рядом. «Ожидайте неожиданного», — сказал Козларич, когда другой взвод в четыре утра, преследуя кого-то, вошел в дом и увидел целую семью мало того что не спящей, но еще и сидящей в кружок, посреди которого была маленькая корова. Или взять случай, когда еще один взвод, гонясь за подозреваемым, обнаружил во дворе дома умственно отсталого ребенка на привязи. «Ненормальное как норма», — называл такое Брент Каммингз. И вот Мейз отпихнул с дороги неожиданные верблюжьи зады и сграбастал одного из иракцев за рубашку, а когда тот схватился за его автомат, Мейз начал бить противника левой рукой. «Я знал, что сильно бью, потому что на мне была кровь, — рассказывал он. — Но он все равно не отпускал оружие. Тогда я освободил правую и кулаком вырубил его, но сломал себе кисть». Такого он тоже не ожидал и, когда понял, откуда донесся этот хрустящий звук, никому не сказал, потому что руку бы загипсовали и он выбыл бы из строя, а этого он никак не мог допустить: ведь он так долго дожидался возможности попасть на войну. «Я всю жизнь этого хотел, с самого детства, — объяснил он. — Не обязательно каким-нибудь грозным воякой, но быть в армии, служить своей стране». Поэтому Мейз пил аспирин и оставался в строю, вот каким он был несгибаемым и преданным делу солдатом, и тем необычнее, что немалую часть того дня он провел у себя в комнате за закрытой дверью, на которой повесил бумажку с просьбой не беспокоить.
Покой ему нужен был, чтобы попытаться уснуть. После гибели Харрелсона он почти совсем потерял сон. «Слишком много в голове всего», — сказал он в тот день, сидя на своей койке за дверью с этой бумажкой, прежде чем отправиться в бар. Ему дали снотворное амбиен и предложили начать с одной таблетки, но одна не помогла, и он попробовал две, две тоже не помогли, и он попробовал четыре. Но четырех тоже оказалось мало, а тем временем в другой половине комнаты его сосед опять переставлял свою койку и шкаф, что за последние дни приобрело у него довольно-таки навязчивый характер.
Это был командир взвода — лейтенант Райан Хамел двадцати четырех лет, на все предстоящие решения которого всю его жизнь будет теперь отбрасывать тень решение поехать по маршруту «Внешняя берма». «Я отдал приказ» — так он написал в своих показаниях, данных под присягой. Он ехал в машине, следующей за «хамви» Харрелсона. Он видел, как вездеход взлетел, как он упал, как он загорелся, видел Харрелсона в огне, то ли слышал его крик, то ли нет и теперь прикидывал, не будет ли ему лучше спаться, если койку поставить не тут, а там, а шкаф поставить не там, а тут.
— Машина взлетает на воздух. Огонь и дым, — сказал он, качая головой и аккуратно подытоживая день.
— Девятнадцать лет было, — сказал Мейз, подытоживая человеческую жизнь, а тем временем в другой комнате дальше по коридору двадцатитрехлетний Майкл Бейли, взводный санитар, которому не удалось спасти Харрелсона, а до него Крейга, говорил, что вместо сна теперь бесцельно петляет по темным участкам ПОБ. Он сказал про Крейга: «Он практически на руках у меня умер». Он сказал про реакцию Харрелсона на гибель Крейга: «Он все видел и перепугался. Насмерть перепугался». Он сказал про реакцию всего взвода: «Все перепугались насмерть. А это сейчас, — (имея в виду гибель Харрелсона), — тоже всех перепугало. Мне плохо каждый раз делается, когда едем на патрулирование. В башке так и звучит: меня взорвут, меня взорвут, меня взорвут…»
А тем временем еще в одной комнате Джей Марч слушал, как другой военный, старший сержант Джек Уилер, рассказывал, что делали они с Марчем после того, как у них на глазах погиб Харрелсон и Уилер увидел идущий в сторону от верха «Бермы» тоненький провод.
