— Этот Касим — он, конечно, замечательный парень… — сказал он накануне вечером, весь в раздумьях.
Свои сомнения испытывал и Иззи — правда, они в основном касались того, что дни рождения детей в Ираке праздновались, а взрослых — нет. По крайней мере тех взрослых, которых он знал.
— Честно говоря, мы ведь даже не помним своих дней рождения, — заметил он однажды, разговаривая с другим переводчиком об обещании Касима устроить Козларичу праздник.
— Когда тебе больше двадцати, никому уже до тебя нет дела, — согласился другой переводчик.
— Для детей мы что-то устраиваем, — сказал тогда Иззи. — Но себе нет, даже в годовщину свадьбы.
Он признался, что не знает дня своего рождения. В документах значилось 1 июля 1959 года, но для мужчин его поколения эти даты были условными: государственные органы делили таким образом население на возрастные группы для военной службы. Половина мужчин была записана как родившиеся 1 января, половина — как родившиеся 1 июля, и 1 июля означало только, что Иззи появился на свет в первом полугодии. Его мать говорила ему, что он родился во время весеннего сбора урожая, когда она ходила работать в поле, так что он мог несколько уменьшить интервал — но какой в этом смысл?
Примерно так же он относился и к смерти:
— Мы верим, что Бог в какой-то день нас создал и в какой-то день заберет. И не важно, дома мы сидим, работаем, сердце отказало, болезнь, пуля, СВУ — конец есть конец. Однажды ты родился, однажды умрешь. Что бы ты ни делал — это судьба. Только и всего. Никто не превысит свой срок, и от судьбы никто не уйдет.
Об опасностях, подстерегающих переводчика:
— Да, я знаю. Можно погибнуть в любую минуту. И я буду счастлив, если это просто будет пуля в лоб: я жду худшего. Может быть, меня кинут в кузов грузовика с двумя котами, с двумя голодными котами, и они растерзают мне лицо, будут жрать мое мясо, а потом меня прибьют к стене гвоздями, как Иисуса Христа, будут сверлить череп дрелью, отрезать от тела куски, стрелять в меня, жечь меня, а потом бросят труп на мусорную кучу, чтобы его ели собаки. Такое случалось. Так что, если меня убьют, пуля — это легко отделаться.
— Так когда у него день рождения? — спросил у Иззи про Козларича другой переводчик.
— Не знаю, честно говоря, — ответил Иззи.
— И как вы собираетесь его праздновать? — поинтересовался другой переводчик.
Как? Когда? Почему? Иззи понятия не имел. Но он определенно считал, что Козларичу надо отдать должное.
— Клянусь могилой матери, я никогда не видел американского офицера, который бы так хорошо, как подполковник К., понимал, что он делает, — сказал Иззи. Подполковник К. — тот редкий случай, заметил он, когда человек пытается хоть немного научиться по-арабски. Подполковник К. раздает детям сладости и футбольные мячи — иракский офицер такого ранга никогда не стал бы этого делать. Несколько недель назад у здания совета женщина в сломанном инвалидном кресле попросила помощи, и на следующий день подполковник К. дал ей новое инвалидное кресло. Женщина изумленно поблагодарила его, и Иззи, который переводил, было очень приятно.
Его теперешние сомнения заключались всего-навсего в том, будет ли кто-нибудь знать, что ему делать, как себя вести.
—
Касим встал, приветствуя гостя. Он был в кабинете один. В помещении было темно — не из-за того, что хозяин хотел что-то скрыть, например, других гостей, готовых выскочить из-за дивана с криком «Сюрприз!», а из-за того, что не было электричества.
— Прошу. Садиться, — сказал Касим, пытавшийся учить английский, Козларичу на его родном языке.
Козларич сел. Иззи сел. Каммингз сел. Несколько солдат из группы безопасности сели. И казалось, что на этом все и закончится. Через несколько минут вошли и сели два местных деятеля, с которыми Козларич часто виделся. Иззи перевел: они жаловались, что какого-то их знакомого прошлой ночью задержали по подозрению в причастности к СФЗ-атакам.
— Так и быть. Я его сегодня же освобожу, — шутливо пообещал Козларич.
Пришедшие удивились.
— Нет, не освобожу, — сказал Козларич уже серьезным тоном, пришедшие вновь стали жаловаться, а им вдруг овладело ощущение одиночества. Дело было даже не в отсутствии праздника. Просто некоторые дни сами собой порождали чувство бесприютности, тоски по дому. Рождество. День благодарения. Вообще все праздники, как ни украшали к ним столовую на базе. Вырезанными из картона индейками. Вырезанными из картона фейерверками. Может быть, от этих картонных изображений становилось только хуже. И дни рождения — к ним ничего не украшали. Перед самым отъездом к Касиму он проверил электронную почту. Из Канзаса не было ничего, так что вот как ему предстояло провести вечер в свой день рождения: в темной комнате среди забывчивых чужаков, ни с кем из которых его не свела бы жизнь, если бы не «большая волна».
