Рейчел, которая пыталась спасти Ривза, давя ему на грудь и чувствуя, как в ботинки течет его кровь, была одной из немногих женщин, исполнявших эту работу. Двадцатипятилетняя, она работала переводчицей с 2003 года, когда казалось, что война будет недолгой.
— Когда я начинала, это было неопасно. Все любили американцев. Все хотели иметь с ними дело, — сказала она однажды, объясняя, как стала тем, чем стала: одной из тех жителей Ирака, мужчин и женщин, что лили слезы и скрывали это от американцев. Она старалась прятать лицо. Не хотела, чтобы солдаты видели. — Я знаю английский. Я люблю Америку. Я была так рада, что они сюда пришли. Я хотела с ними работать — просто чтобы приобщиться к победе.
С тех пор, по ее собственным подсчетам, она сорок раз оказывалась рядом с местами взрывов — от бомб в автомобилях до СФЗ, — включая взрыв, убивший Ривза. Она получала ожоги, теряла сознание, неважно слышала теперь правым ухом и неважно видела левым глазом.
— Сначала жуткий стресс, потом приходишь в себя, — сказала она о том, как на нее действовал каждый взрыв. — Находишь способ с этим справиться. В моем случае это слезы, слезы и мысли о том, что должно же когда-нибудь стать лучше. Пока лучше не стало. Но я все равно настроена позитивно.
Сохранять такое настроение было, однако, нелегко. Ее семья была сейчас в Сирии, разделяя судьбу миллиона иракских беженцев в этой стране и существуя на те деньги, что она им посылала. Они были там, а она здесь — живя жизнью, которая давала ей 1200 долларов в месяц и мало что сверх этого. «Никого, — ответила она на вопрос, есть ли у нее близкие люди в Ираке, — только подразделение, с которым я работаю», поэтому ее жизнь была теперь по большей части воображаемой. «Я из Сирии», — говорила она иракцам, когда выезжала на задание с американскими военными. Или: «Я из Ливана». Обычно она была замужем, «с детьми», но иногда — только помолвлена. «Эти выдумки нужны для моей безопасности: если они узнают, что я из Ирака, они будут плохо ко мне относиться», — объяснила она. Но она не только среди иракцев не могла быть собой, но и среди американских солдат: этот урок она усвоила, когда работала в другом батальоне и после взрыва СВУ солдаты, которые раньше относились к ней по-дружески, перестали называть ее Рейчел и начали обращаться к ней: «Эй, ты, сука». За все время, призналась она, это ранило ее больнее всего, и вот почему после гибели Ривза она, стоя перед взводом в его крови, сказала: «Простите меня», а потом сказала: «Я не такая плохая, как мои соотечественники», а потом одна ушла к себе, в украшенную иракским и американским флагами комнату, где висели двенадцать фотографий ее уехавших родных и где имелась мягкая игрушка — зверек, который, если нажать на лапу, что она делала в тот день вновь и вновь, говорил: «Ты маленькое дикое существо, не так ли?»
Такова была ее иракская жизнь, которую солдаты не понимали, как и жизнь Иззи. Он, однако, имел представление об их жизни. Он провел в Соединенных Штатах три года — с 1989-го по 1992-й. Он знал Америку и, хотя не был там пятнадцать лет, знал, чт
Иззи помнил день, когда ему дали эту комнату. К нему мало кто заходил вообще, но в тот день к нему заглянул один солдат батальона 2-16 — заглянул и увидел шкафчик. «Нет, это неправильно», — извиняющимся тоном сказал солдат, взял мокрую тряпку и попытался стереть нижнюю фразу — по крайней мере размазал ее так, что она по большей части стала нечитаемой.
Так что знал Иззи, помимо прочего, и то, что американский солдат может проявить доброту.
Впрочем, когда как.
— Старик, — сказал один из них как-то раз утром, когда Иззи с заспанными глазами, с зубной щеткой в руке вышел из комнаты и двинулся к уборной.
— Пидор, — сказал другой, поднял камень и швырнул его в Иззи.
— Пошел в жопу, — сказал третий и тоже швырнул камень.
Иззи засмеялся, хотя один из камней, отскочив от земли, попал ему в ногу.
— Мудаки, — отозвался он с такой же долей шутки, с какой обращались к нему они.
