К концу сентября, когда Шоумен отправился в отпуск, горячий молодой офицер, писавший домой серьезные письма: «Мы тут уже держим змею за хвост… Только не терять веры в успех… Надо довести борьбу до конца», сделался очень молчаливым. Со своей девушкой он поехал в бревенчатый домик далеко в лесу, однако даже там, в безопасности, в уединении, он не был склонен разговаривать. Но однажды все-таки заговорил и, когда, начав, не смог остановиться, словно стал одной большой солдатской раной, на которую срочно надо наложить жгут, у него возник еще один план, на этот раз более изощренный.
Элементами этого плана были поездка в лимузине в ресторан и букет роз, дожидающийся на стуле. Затем — бутылка вина и два бокала, на одном из которых было выгравировано: «Ты согласна выйти за меня замуж?», а на другом — «Скажи „да“».
— Да, — сказала она. — Да.
— А почему бы не сделать это сейчас? — спросил он.
— А почему бы не сделать это сейчас? — повторила она, и на семнадцатый день отпуска во дворе ее дома, в присутствии их родных и немногих друзей, оптимизм Нейта Шоумена к нему вернулся.
Они провели вместе ночь — и вот они уже прощаются в аэропорту. Пройдет полгода, прежде чем он увидит ее опять, и он хотел найти верные слова, которые продержались бы весь этот срок, а если понадобится — и дольше.
— Моя жена, — промолвил он наконец, впервые обращаясь к ней так.
Она засмеялась.
— Мой муж, — сказала она.
И с этим он вернулся в Ирак.
Адам Шуман тоже отправился домой. Но ему, в отличие от других, возвращение в Ирак не предстояло. Через пять месяцев после того, как он на спине стащил раненого сержанта Эмори по лестнице в Камалии, его, по выражению Дэвида Петреуса, емкость для плохих новостей уже не опорожнялась.
Этот срок в Ираке был у Шумана третьим. По его собственному подсчету, он провел здесь тридцать четыре месяца, то есть чуть больше тысячи дней, и то, что он в батальоне 2-16 считался одним из лучших, уже не имело значения. Война стала для него невыносима. Ему раз за разом представлялся первый убитый им человек — как он тонул в разлившейся грязи, тонул и смотрел на него. Ему представлялся дом, только что разрушенный артиллерийским огнем: вот медленно открываются ворота, вот выглядывает девочка с расширенными от ужаса глазами — девочка примерно такого же возраста, как его дочь. Ему представлялись другие ворота, другой ребенок — и стреляющий солдат, который не знал промаха. Ему представлялся другой солдат, тоже стреляющий, — тот, которого потом вырвало, когда он описывал, как видел через оптический прицел одну раскалывающуюся голову за другой. Ему представлялся он сам, как он глядел на этого солдата, когда того рвало, глядел и ел солдатский паек — курицу под соусом сальса.
Он все еще чувствовал вкус этой курицы.
Он все еще чувствовал вкус крови сержанта Эмори.
Его надо было отправить домой. Так сказали специалисты из группы психологической поддержки после того, как он наконец сдался и признал, что думает о самоубийстве. Разъездной психиатр, который бывал на ПОБ каждую неделю, определил у него депрессию и посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — диагноз, становившийся на этой войне обычным. По данным внутренних исследований, у 20 процентов солдат в Ираке проявились симптомы ПТСР — от ночных кошмаров, бессонницы, учащенного дыхания и сердцебиения до депрессии и навязчивых мыслей о самоубийстве. Согласно этим данным, во время второго и третьего срока службы в боевых условиях риск ПТСР и тяжесть симптомов существенно возрастают и стоимость лечения сотен тысяч солдат, страдающих расстройством, может в конечном итоге превысить затраты на войну как таковую.
