О том, что к ПТСР надо относиться серьезно, говорят все исследования, однако армейское мышление, которое издавна рассматривало душевное расстройство как слабость, как трусость, так и не избавилось от подозрительности в отношении любого диагноза, не имеющего зримых подтверждений. К примеру, солдат, потерявший ногу, — это солдат, потерявший ногу. Потерю ноги нельзя симулировать. То же самое относится к пулевым и осколочным ранениям, к последствиям взрывов реактивных мин, к ожогам, вызванным СФЗ. Это были, так сказать, законные повреждения. Но расстройство сознания? Однажды, в начале их пребывания в Ираке, солдат залез на крышу местного полицейского участка, снял с себя все, что на нем было, поднялся по лестнице на сторожевую вышку и средь бела дня на виду у всех, кто находился в этой оживленной части Нового Багдада, начал вопить во всю глотку и мастурбировать. Что это было — признак душевного расстройства, как думали некоторые, или рассчитанный поступок труса, желающего поехать домой, как чем дальше, тем сильнее подозревал Козларич? Стараясь это понять, Козларич раз за разом возвращался к тому обстоятельству, что солдат посреди своего якобы психического срыва сделал паузу, чтобы снять шестьдесят фунтов обмундирования и снаряжения и полезть по лестнице налегке. Это наводило на мысль о сознательности поступка. Похоже, этот солдат отнюдь не потерял контроль над собой. Похоже, это просто был скверный солдат, трус, предатель. Кончилось тем, что его отправили на родину, но не лечиться, а предстать перед трибуналом и отбыть тюремный срок.
Козларич воплощал в себе двойственное отношение к этому военных. С одной стороны, он поддержал идею о том, чтобы его солдаты после особенно травмирующих событий проходили собеседование в группе психологической поддержки, работавшей на ПОБ. Но когда Козларич сам нуждался в таком собеседовании после того, как 4 сентября увидел на обочине дороги останки троих своих солдат, он ясно дал понять, что никакой подобной помощи ему не требуется. «Не нужны мне все эти глупости», — сказал он Каммингзу, но Каммингз, который лучше знал, что ему нужно, попросил специалиста из группы психологической поддержки как бы невзначай заглянуть к Козларичу в кабинет. Час спустя специалист все еще стоял в дверях кабинета, ненавязчиво задавал вопросы, и после его ухода Козларич признался Каммингзу, что чувствует себя намного лучше. Он понимал, что сейчас произошло, и был этому рад, но все равно категорически не хотел, чтобы его когда-либо видели входящим в медпункт и исчезающим за дверью с табличкой «Психологическая поддержка». И к сообщениям о подлинных или мнимых психологических проблемах у солдат, продолжавшим поступать, он по-прежнему зачастую относился скептически, ставя старый добрый пехотный диагноз: «Он просто баба».
По поводу Шумана он, однако, ничего такого не сказал, потому что всем было ясно, чт
— Он тоже ранен, по-настоящему ранен, — сказал однажды Рон Брок, помощник батальонного терапевта, когда Шуман готовился покинуть Рустамию навсегда. — На теле шрамов нет, но загляни ему в сердце, в голову — там шрам на шраме.
Это видно было по его беспокойным глазам. По дрожащим рукам. По трем флаконам с лекарствами в его комнате: одно от сердцебиения, другое от тревожных состояний, третье от ночных кошмаров. Это видно было по заставке на экране его ноутбука — ядерный взрыв и надпись: «Е…ТЬ ИРАК» — и по дневнику, который он вел с тех пор, как приехал.
Первая запись — от 22 февраля:
Ничего особенного сегодня. Сдал белье в стирку, получаем ящики со снаряжением. Ночью в 2.30 был минометный обстрел, ни разу близко не попало. Мы на ПОБ Рустамия в Ираке. Тут неплохо, хорошая столовая и удобства. Но масса всякой херни, которой надо заниматься. На сегодня все, пожалуй.
Последняя запись — от 18 октября:
