Эти встречи почти всегда возвращали Молочкову иллюзию благополучия, все чаще и чаще покидавшую его в последний год. И утром он отправлялся на работу в отличном настроении. Жил он на Воронцовом поле, в Николо-Воробьинском переулке. Названия улиц неизменно радовали его, так же как и вид спускавшегося под гору Яузского бульвара и дальней старинной бирюзовой колокольни.
В тот день, когда Алешу и Молочкова перевели в подвал, к ним забежали после работы девицы из отдела хранения — жердеватая Инна и косматая Лика, худенькая девушка со слишком светлыми огромными выпуклыми глазами. Инна довольно неуклюже кокетничала с Алешей, он был угрюм, но непонятно почему вышло так, что оба они увязались провожать девушек на Ордынку. Там жила новенькая сотрудница отдела хранения. Она простудилась, и по неписаным законам отдела товарищи должны были ее навестить. По дороге Алеша развеселился и вместе с девушками уговорил Молочкова зайти в незнакомый дом.
Дверь открыла седая нарядная дама — Настина мать — и, увидев Алешу в черной, туго подпоясанной болонье, сказала?
— О, Жюльен Сорель! Вылитый. И сутаны не надо.
Из дверей столовой вышла черная кошка, похожая на Нефертити, с целым выводком серых и черных котят. Настя, серьезная, очень молоденькая девушка с гладко причесанными волосами, обрадовалась гостям, просияла, а когда Алеша назвал свое имя, строго сказала:
— Непохож.
— На кого непохож? — не понял Алеша.
— На Алешу. Он светлый.
Все засмеялись, но тут-то как раз Алеша догадался.
— Карамазов? — спросил он.
Девочка кивнула, улыбнулась. Молочков подумал, что она обязательно подружится с Алешей. Самый верный признак, что люди сойдутся, когда можно начинать разговор с середины. Девочка что-то правильно чувствует. Конечно, Алеша Карамазов светлый. Даже если темноволосый, — светлый.
Пока молодые возились с котятами, Молочков мог осмотреться. По-видимому, когда-то давно квартиру старательно и обдуманно обставили, потом позабыли, что она, подобно живому существу, требует постоянных забот. Старинная мебель и посуда перемешались с вещами случайными, многотиражными. Обивка на креслах пообтерлась, краска на стенах потрескалась, ножки стульев расшатались. Настина мать, Зинаида Павловна, бесцеремонно крикнула Молочкову, когда он захотел присесть:
— Не садитесь на этот стул! Он вас не выдержит.
И усадила туда Лику.
И Молочков вдруг почувствовал себя в незнакомом доме так же свободно, как с Макарычевым. Была здесь атмосфера той высокой терпимости, когда людей принимают такими, какие они есть, а не такими, какими их хотелось бы видеть.
Высокая старуха принесла на подносе электрический самовар и чашки. Сели за стол, заговорили о Кире Климентьевне. Алеша, смущаясь и запинаясь, рассказал, как она его встретила.
— Я был с ней совершенно незнакомец, то есть незнаком. А она меня с ходу обругала по-французски, и я почему-то вспомнил бабушку Дэвида Копперфильда.
— Джанет, ослы? — спросила Настя.
— Как ты догадалась?
— «Пустое вы сердечным ты она, обмолвясь, заменила», — сказала Зинаида Павловна. — Не люблю сердечного «ты». Убыстряет естественное развитие отношений.
— По-моему, именно ты в нашей семье больше всего беспокоишься о темпах, — заметила Настя.
— Предчувствуя грядущую кончину…
— Опять цитата?
— Тут уж не до цитат.
— Пойдемте, девочки, ко мне, — сказала Настя, поднимаясь из-за стола.
Алеша с готовностью откликнулся на это предложение и первый выскочил в коридор, а Молочков, посчитав, что оно к нему не относится, остался с Зинаидой Павловной. Разговор шел самый пустой: о трудностях быта, об осенней поездке на юг, и Молочков чувствовал, что все это так же неинтересно его собеседнице, как и ему самому, и был почти уверен, что женщина эта сумеет его повернуть самым неожиданным образом. И не ошибся. Оборвав фразу на середине, Зинаида Павловна поглядела на него оценивающим взглядом и сказала:
— Боюсь за Настю. Ненавидит фальшь. Не знаю, как жить будет.
И хотя Молочков был готов к любой неожиданности, беспомощная бабья интонация этой самоуверенной, быстрой женщины так смутила его, что он невнятно пробормотал:
— Обомнется еще…
— Это еще хуже, если обомнется.
Разговор прервали девушки, собиравшиеся домой. Алеша сказал, что его поезд уходит только через два часа, и Настя предложила ему остаться. Молочкову тоже не хотелось идти, но он понимал, что теперь он лишний, и начал поспешно одеваться.
На улице Инна досадливо пробормотала:
— Рыбак рыбака видит издалека.
— Что ты хочешь сказать? — спросила Лика.
— Дети есть дети.
— Скажи проще: сорвалось?
— Ты в себе? Нужен мне этот сосунок! В людях противно ошибаться. Я думала, Настя серьезная, а она — как все. Своего не упустит. Ну, я на метро… — И, не прощаясь, она побежала на Пятницкую.
Лика расхохоталась.
— И все врет. И сосунок ей нужен, и шофер из обработки нужен. Обеспечивает тылы. У нее жених геолог, в экспедицию уехал. Боится — позабудет. Послала ему накомарник и три тюбика крема «Тайга». К открытию зимнего сезона.
Молочков заглянул ей в лицо. Теперь, когда космы были спрятаны под платок, ее бледное личико казалось кротким, почти детским.
