— А что ты думаешь? — говорит она. — Думаешь, легко разобраться, кто враг, кто друг? Возьми хоть этого алжирского студента, который жил с Натэллой. Пока учился — безумная любовь, французские духи, мохер килограммами по сертификатам. Кончил — ищи-свищи. Муж из-за него бросил, сама рожает через месяц, а кто знает, чей будет ребенок?
— А тебе обязательно нужно знать? В отдел кадров переходишь? — веселится Лика.
— Дура, — вразумительно говорит Инна. — Сама Натэлла не знает, кто отец. А что, девочки, давайте с получки сложимся на подарок. До родов только месяц.
Удивительно, как эти общественницы всегда успевают подумать о необходимом. Что это — доброта или привычка?
— Настя, слезай скорее! — кричит Леля. — Бабка топает. Твоя очередь становиться на выдачу. Кто с ней в паре, девочки?
Настя послушно спускается с лестницы, становится около длинного стола. Напротив нее Инна. Длинная, аккуратная Инна. В отделе ее прозвали «накомарник». Ее жених-геолог уехал надолго в экспедицию, они очень беспокоится, что он охладеет в разлуке, шлет посылки и недавно послала накомарник. Очень кстати на зиму глядя.
Минуту они стоят без дела, как будто собираются играть в пинг-понг. Потом сверху спускается белый эмалированный лоток с требованиями. Тут уж только поворачивайся. «Новейшие ЭВМ», «Прогрессивные партии Перу», а вот, оказывается, какой-то француз написал об Андрее Рублеве. Интересно, какой он, Рублев, глазами француза? Но книга поднимается наверх и, должно быть, долго будет потом лежать на номере абонента. Запомнить и прочитать. Папа, наверно, сказал бы: «Записать и прочитать». Не советует на память полагаться. А мама просто прочла бы между делом. У нее это очень просто. Читает по двести страниц в час. По диагонали. И еще объясняет: «Жизнь-то у меня одна».
Стоять на выдаче тяжелее всего. Приходится метаться то в подсобку, то на стремянку, то шведский текст попадется, ни черта не разберешь. Сверху торопят: «Не задерживайте требований». Хочется крикнуть, как буфетчица в столовой: «Вас много, а я одна». А попробуй огрызнись, бабка прочтет нотацию: «Помните, что мы для людей, а не люди для нас. Библиотека — сектор культурного обслуживания». Культурного! А стремянку заменить не могут, — того и гляди, ноги переломаешь.
Наконец-то! Кончились три часа на выдаче, рук-ног не чуешь. А бабка опять бушует. Набросилась на мальчишку из отдела рассылки. Он, видите ли, о книги споткнулся, связку развалил. Как, как она ему сказала? Que diable t’en porte? Интересно, что он подумал? Наверно, просто ничего не понял. Инка шипит в своем углу: «Обложила, ведьма, хорошенького мальчика. У него глаза, как у Бемби!» Никого не может Инка пропустить. Даже несовершеннолетнего. Ужас как хочет замуж.
Домой Настя уходит усталая. Никогда она не привыкнет к этой работе, к этому подвалу, к этим чужим людям. Жалко школу. Мама говорит, что Настя консервативна, и это плохо. А папа: «Копает глубоко — научный склад мышления, и это хорошо». А зачем художнице научный склад мышления?
Ноги как чугунные, и все-таки она плетется в ГУМ. Есть там такой шелк черный с золотой крученой ниткой. Для новогоднего платья — мечта. Новый год она будет встречать с Васькой Заломиным в школьной компании. Это решено еще на выпускном вечере. С мамой был неприятный разговор. Никогда не жалеет денег, а тут вдруг: «За дачу надо платить. И зачем тебе черное? Успеешь, когда сорок стукнет. И вообще — «дитя, не тянися весною за розой. Розу и летом сорвешь». Вечно шпарит цитатами. Отец издевается. Называет — сборник крылатых слов. Деньги все-таки дала.
Все в порядке. Шелк куплен. Послезавтра получка. Отдать маме деньги — хоть какая-нибудь польза от этого подвала.
Дома ее встречает Глафира Яковлевна. Бывшая няня, теперь она помогает маме по хозяйству. Уютная, медлительная, склеротическая старуха.
— Лапушка, разогреть зразы? — спрашивает она Настю.
— Спасибо, я обедала в столовой.
Глафира готовит лучше всякого повара, но обедать в столовой почему-то интереснее.
Из маминой комнаты доносится треск пишущей машинки. Задувает свои переводы. Любит работать запойно. Не скажешь, что ленива. Беспорядочна, но не ленива. Отца, конечно, нет дома. Тупая гипсовая морда Аполлона висит у него в кабинете. По-настоящему — взять бы альбом, карандаш и расположиться у него. Но такая усталость…
Мама выбегает из своей комнаты. Седая, моложавая, беспокойная мама, в халате с огромными цветами.
— Ты бы поела. Там в холодильнике малиновое желе и ветчина есть. — Она чем-то смущена, не смотрит в глаза. — Да, тут без тебя приходил этот поврежденный… Васька Заломин. Оставил письмо.
