Она протягивает письмо, но Настя не торопится его читать. Мама заметно не в себе. Чего-нибудь наговорил ей Васька — что ему хочется повеситься, что дома его никто не понимает. Мама не против романов, но считает, что их должно быть сразу несколько. Тогда ни к одному нельзя относиться серьезно. Уговаривает всех избегать отрицательных эмоций, а сама… Спать не ляжет, пока Настя не вернется с вечеринки. Нет таких ужасов, какие не навоображает. Опасается Заломина, говорит, что психопатия заразительна. Пауков боится. А кто не знает ее, может подумать — отчаянная женщина. Со стороны все кажется очень просто.
Читать Васькино письмо Настя уходит к себе. Короткое, отчаянное письмо. «Сегодня улетаю с геологами на Алтай. Если опять ничего не выйдет, — тогда все. Тогда больше не жди. Я беру твою карточку. Вспоминай. Прости, что без конверта. Очень тороплюсь. Целую. Вася».
Как это просто: «Очень тороплюсь». Даже не забежал в библиотеку проститься… Два года она возилась с этим шизоидом. Ничего, не торопилась. С девятого класса, когда он лежал в больнице и все по очереди навещали, а потом всем надоело, — только она одна и ходила. Жалко было, казалось, без нее он пропадет. Цеплялся за нее, говорил, что часами стоит у окна, чтобы увидеть, как она подходит к больнице. Чтобы добавить лишнюю минутку к часам положенных свиданий. Была нужна. Ей всегда хотелось быть нужной. Маленькая была — иногда мечтала, чтобы отец или мать заболели тяжелой болезнью и она бы выхаживала, не спала ночей. Или чтобы бедность, и прямо из седьмого класса — работать, содержать семью. Но она не была нужна родителям. Нет, конечно, была нужна, чтобы они могли ее любить, все для нее делать, а она для них ничего не могла. Все эти ханжеские Глафирины разговоры — хорошо учиться, быть послушной, — все это никому не было нужно. Кстати, она хорошо училась. Не для них, а потому что легко было. А Ваське была нужна и все для него делала. Заставила учиться, занималась английским, бегала на свидания на Болотку, хотя можно бы встречаться и дома, но он стеснялся. Говорила с классной руководительницей, когда он переставал ходить в школу. Все сделала, чтобы мог поверить в себя, кончить школу. А кончил — начинай сначала. Продавец в «Детском мире» — какие-то комбинации с детскими колясочками, хорошо хоть — до суда дело не дошло. Секретарь районного суда — лодырничал, сбежал. Теперь — с геологами. Третье место за полгода. Ну и пусть! Хватит с нее. Но ведь он же пропадет там. Ничего не умеет, даже пробки заменить. Зимой не хочет носить шапку. Он плакал, настоящими слезами плакал, когда она как-то раз сказала, что не хочет больше встречаться… Как же он будет со взрослыми людьми? И зачем она потащилась в ГУМ? Новогоднее платье…
За стеной звенит посуда, незнакомые мужские голоса. Отец явился с приятелями. Веселятся. Разве это семейный дом? Забегаловка какая-то. Глафира говорит: «У вас открытый дом, как у мценского предводителя дворянства». Дворянства! Вон они хором поют «Александровский централ». Живут своей жизнью, и никому нет до нее дела. И Ваське нет дела.
Крупные слезы падают на разлинованные листочки из тетради. На Васькино письмо. Мама заходит в комнату. Теперь уже не в халате, в черном кружевном платье, постукивает каблучками. Настя отворачивается, потихоньку сморкается.
— Настя, идем ужинать, — говорит мама, — отец соскучился, спрашивает, где ты пропадаешь.
— Не пойду.
— Ах, товарищ учитель, товарищ учитель, мне бы ваши заботы.
— Опять цитата?
— Так проще.
Она обнимает за плечи Настю, подводит к зеркалу, пудрит ей нос и ведет в столовую.
В библиотеке, в отделе обработки, обвалился потолок. Это произошло ночью, никто не пострадал, но заодно решили отремонтировать весь этаж. Началось великое переселение народов. Какие-то отделы загнали наверх, отделы рассылки и библиографии оказались в подвале. Кира Климентьевна не уступила ни пяди из своих владений и повесила на дверях плакат: «Посторонним вход воспрещен». На оставшейся площади сотрудники размещались вольно, и Алеша очутился в маленьком закутке вдвоем с Молочковым. Лучшего соседства он не мог ожидать. Молочков — единственный человек в библиотеке, которого он не стеснялся, мог говорить о чем угодно. И в первый же день между делом спросил:
— К чему вы стремитесь?
Вопрос этот поставил в тупик Молочкова, он отшутился:
— Прочитать неизданные письма Рильке.
И заговорил о Рильке, о Родэне, о Париже начала века, когда великий поэт был секретарем великого скульптора. Монолог лился свободно, Алеша не повторял вопроса, не настаивал на большей откровенности, и все-таки у Молочкова надолго осталось ощущение неловкости, какое всегда бывало, когда он ловил себя на боязни задумываться над своей судьбой.
