Война шла два с половиной года, уже была позади Сталинградская битва, блокада Ленинграда, уже снято было затемнение, и над городом чуть ли не каждую неделю осыпались нарядные звезды салютов, на улицах стало многолюднее — на бульварах гуляли дети, возвращались эвакуированные заводы и учреждения, поговаривали, что вот-вот откроется второй фронт. В Москве от всей нашей компании оставались только мы с Лешей Ползунковым, семья его была где-то далеко на Каме, он постоянно метался по городу в поисках оказии, с которой можно было бы передать посылку, совсем отощал и перестал говорить, что «по сути дела, жрать нечего», хотя жрать действительно было нечего. Мы довольно часто встречались, и в тот почему-то запомнившийся мне вечер он привел ко мне Шестикрылого.
Не в пример Ползункову, тот был нетороплив и спокоен, то есть верен себе. Коротко отчитался — был ранен под Вязьмой, задеты легкие, повреждена нога, лежал в госпитале в Казани, демобилизовался, прихрамывает, вернулся в главк, семейство в Свердловске, девочки работают на заводе и учатся. Вообще повезло.
— В последний раз мы виделись в этой же комнате, на рассвете… — вспомнил он.
— Ты тогда был хорош, — сказал Ползунков. — На удивление хорош. Но дело не довел до конца. Ржанов-то удрал с мосфильмовским эшелоном. Записал престарелого отца, который и не думал ехать из Москвы, в последнюю минуту прыгнул в теплушку, оставив папу на платформе, и «исчез утопая…».
— А Клинков и Зимин убиты под Харьковом, — сказала я. — А Джекобс умер в военном госпитале от детской болезни, от скарлатины…
— А Казашвили получил премию за какую-то производственную документалку, а ее дядя, — он указал на меня, — лежит в госпитале на Волге, в Плесе, — продолжил Ползунков.
— Я знаю. Мы переписываемся, — сказал Серафим и вдруг тихо запел: — «…их далёко развеет вьюга, кружа над мертвою землей, разгонит их далёко друг от друга…» — Он оборвал себя: — Выпьем! У меня пайковые пол-литра, хотел обменять на сало, да все равно.
Мы выпили и закусили холодной картошкой.
— Я послал телеграмму твоему дяде, — сказал Шестикрылый. — «Коля, Коля, как бы тебя звали, если бы ты не был Коля?» Хотел рассмешить…
После войны шахматисты у меня больше не собирались. Все пошли в гору, и не было досуга. Мой дядя стал редактором тонкого двухнедельного журнала и получил квартиру. Казашвили писал уже не документальные, а художественные сценарии, и их отмечали в прессе. Ползунков издал толстый роман, купил дачный участок и строил дом своими руками. И только Шестикрылый по-прежнему жил со всем семейством в одной комнате, но осуществил давнюю мечту — стал инспектором-ревизором, часто уезжал в командировки. Это было особенно необходимо, потому что Машенька вышла замуж, родила дочь, и ее муж из студенческого общежития переехал к Стасенкам.
В свои редкие приезды он навещал меня, и однажды во время такого визита за мной заехал дядя, чтобы отправиться к Казашвили. Там должен был быть знаменитый кинорежиссер с супругой и шашлык по-карски.
— Поедем с нами, — предложил Шестикрылому дядя. — Скучища будет адова, а мы выпьем, закусим и — тюп-тюп. Илико умрет от зависти.
Квартира Казашвили сверкала лаком рижских гарнитуров, натертых полов, нестерпимой пестротой машинных ковров, переливами хрусталя. Знаменитый режиссер, седоватый мужчина в спортивной куртке, говорил об итальянском кино, неореализме, дегероизации, обращаясь, главным образом, к Шестикрылому, наверно потому, что тот не был склонен перебивать его, а режиссер был монологист. Его жена, очень молодая дама, одетая с нарочитой небрежностью, чтобы показать, что для подобных встреч она не затрудняет себя, пыталась вовлечь моего дядю в разговор о запчастях для «Победы». Она была упоена тем, что сама водила машину. Хозяева часто исчезали на кухне, где на балконе жарилось фирменное блюдо — шашлык по-карски.
За столом мой дядя, нарушая субординацию и этикет, предложил первый тост не за именитых гостей, а за наших погибших друзей юности. Выпили молча, и режиссер спросил, постукивая ногтями по никелированной машинке для поджаривания хлеба:
— Вы тоже купили тостер? Мы купили, но неудачный. Каждый второй гренок горит.
— А вы кладите сразу третий, — посоветовал Шестикрылый.
Я фыркнула, но у гостей и хозяев почему-то вытянулись лица, и вдруг оказалось, что вечер безнадежно испорчен. Шестикрылый и дядя, захватив графин и тарелочки, пересели за маленький стол играть в шахматы, режиссер стал объяснять Казашвили, что его сценарий требует кардинальных исправлений, а его жена ушла прогревать машину.
