Не знаю, задумывался ли над этим Шестикрылый, да и читал ли он то, что мы писали. Правда, знакомство с журналистами не прошло для него даром. Однажды он признался мне, что разыскал на чердаке у хозяйки гору старых журналов и собирается писать биографию Чигорина, только очень робеет, да и некогда. То с девочками — в волейбол, то на рассвете — за грибами, а отпуск кончается, а там… За пианино еще не выплачено, за дачу задолжали, опять придется взять работу по совместительству. С годами он стал откровеннее, и я уже знала, что Машенька отличница и прекрасная музыкантша, но очень нервна и не уверена в себе, а младшая, Сашенька, ленива и кокетлива, в двенадцать лет влюбилась в десятиклассника и дала клятву, что выйдет за него замуж; что нянька уехала в деревню, а сам он надеется перейти на должность инспектора-ревизора — будет постоянно в разъездах, проживет и на командировочные, а зарплата останется в семье, да и в комнате просторнее будет, девочки подросли, им тесно. И почему-то мне было интересно вникать во все эти житейские соображения и семейные заботы, как когда-то было интересно вникать в хлопоты Робинзона Крузо на необитаемом острове. Шестикрылый входил в мою жизнь, ничего не меняя в ней и как будто ничего не внося, но занимая место, которое без него бы пустовало.
В дождливый июльский вечер, через две недели после объявления войны, мы провожали моего дядю на фронт. Клинков, Зимин и Джекобс уже отбыли в разных направлениях. На вокзале были только четверо — Ползунков, которого не взяли в армию из-за близорукости, язвенник Казашвили, Шестикрылый, через день уходивший с ополченцами, и я.
Вокзал был затемнен, как и весь город, черные тени метались по перрону, протяжно голосили женщины, из теплушки на первом пути доносилось бодрое пение: «Наш паровоз, вперед лети…» Дядя, странно помолодевший в военной форме, уже в который раз обнимал всех по очереди и требовал, чтобы мы сейчас же ехали ко мне и сыграли прощальный «тюп-тюп» в его честь.
Так мы и поступили. Но не успели войти в дом, как объявили воздушную тревогу, мужчины пошли на крышу, женщины — в бомбоубежище.
После отбоя вернулись домой, пили чай и расслабленно хохотали, как это бывает после большого напряжения, когда инстинктивно приходит разрядка. А Шестикрылый рассказывал, как ему неслыханно повезло в эту ночь. В доме — ни копейки, последние деньги отданы в аванс за дачу две недели назад, завтра — уходить с ополченцами, учреждение жены эвакуируют через десять дней, подъемных еще не платили, занять не у кого. И единственный человек на свете, который два года уже должен ему триста рублей, оказался у нас на крыше. Отдал без звука, только от огорчения ушел на чердак и там уснул.
— Везет же людям! — позавидовал Казашвили. — И подумать только, что я мог оказаться в положении твоего приятеля. У меня в Москве человек шесть кредиторов.
— Значит, и тебе везет.
— Сравнил!
Раздался резкий звонок, кто-то открыл, и в комнату ввалился Ржанов.
— Разбомбили! — крикнул он и плюхнулся на диван.
— Квартиру разбомбили? — ужаснулся Ползунков.
— Цветочный киоск на углу Брюсовского и Герцена.
— Ну и что же?
— Как что же? Ведь я-то сидел в бомбоубежище у Никитских ворот! Ведь расстояние всего два квартала. А дом шестиэтажный. Завалило бы — и хана! Думаете, раскопали бы? Я вышел на улицу спокойный, дошел до Консерватории и увидел пепелище, глиняные черепки и железную вывеску на мостовой… И странно — деревья стоят. Я подумал — вот меня ахнет, а деревья будут стоять. Надо в Ташкент! Через киностудию…
Мы сидели подавленные зрелищем этого животного страха. Бравая выправка и атлетическая фигура Ржанова так не вязались с жалкой растерянностью. А он, уверенный в общем сочувствии, продолжал вслух:
— Хорошо, аванс как раз двадцатого получил. На полгода хватит. На студии формируют второй эшелон… Могут не взять… А если попробовать?.. — Он воровато покосился на нас и перебил себя: — Не знаю, что делать!
— А я знаю, — сказал Шестикрылый. — Мы пойдем сейчас к Лиде, и ты отдашь ей этот самый аванс. И ей с ребенком хватит на год. И ребенка увезут в деревню. А потом ты пойдешь в военкомат, получишь обмундирование и паек. И тебе тоже хватит. До конца жизни. Сволочь ты…
Он взял Ржанова за плечо, повернул к двери, и тот молча, ссутулившись, пошел впереди.
Мы не шелохнувшись смотрели на эту сцену, и только Ползунков недоуменно спросил:
— Но почему он думает, что если умрет от рака или от инфаркта, деревья не будут стоять?
