У подъезда задержались. Он мне стихи прочитал: «Любовью дорожить умейте… Любовь не вздохи на скамейке»… Я эти стихи нашего замечательного лирика Степана Щипачева и раньше по радио слышала, но так, чтобы ко мне обращенные, — никогда. И хотя мы оба были под мухой, ничего он себе не позволил, только телефон записал.
Если бы вы знали, как я эти два дня, от нашей встречи до его телефонного звонка, ходила! Не ходила — по воздуху плыла, сама с собой на «вы» разговаривала: «Мура, вы свою комнату совсем на нет свели. Надо вам занавески и подзор на кровати накрахмалить». «Мура, вы блондинка, вам бы реснички в парикмахерской подчернить». Пришла Сережку сторожить, вместо колыбельной пою из Шульженко: «Вальс, старинный вальс, я вспоминаю вас…» Он из постельки таращится, а я умираю — хохочу. Только и было настоящих что эти два дня.
Пил мой Пташко. Зверски пил. И под гипнозом лечился, и на улице Радио, и антабус — всё зря. Семья от него отшатнулась. Сыновья в институтах с дневного на вечернее перешли. Младший в почтальоны поступил, старший в «Союзпечати» паковал бандероли, жена в сберкассе за семьдесят рублей юбку протирала. Жили. Жилплощадь разменять не хотели, все ж таки у них отдельная квартира. Выставили отцовскую коечку в коридор, загородили ширмочкой, на стенку лампочку-бра прибили, — наслаждайся жизнью в непроветриваемом помещении!
Ко мне Пташко как пришел в первый раз с бутылкой, так уж с пустыми руками не приходил. Очень скоро я поняла — все равно ему, из какого я мира и как свою жизнь прожила. Просто в комнате лучше пить, чем в коридоре. Вначале я на что-то надеялась, пила с неохотой, только чтобы ему меньше досталось. Потом втянулась и сама в продмаг бегала, на свои два восемьдесят семь «Московскую» покупала, А там уж и полная привычка, и на работе от других не отставала, и после работы с Гаврилой из мясного отдела — за угол, в «Нарву». Что меня ждет, я знала. Глаза на это не закроешь: кончу, как Гаврила. Он у нас на спор, не отрываясь от горлышка, поллитровку выпивал. И все был цветущего здоровья, бугай — не мужчина. Один раз мне девчонки из бакалеи крикнули: «Маша, кинь ему! Мы с ним поспорили — не выпьет!» Я тогда в винно-табачном работала — «деньги получает продавец». Кинула ему бутылку «Кубанской». Присосался, высосал до дна и свалился замертво. «Скорая помощь», то да се. В общем, скончался он в больнице от алкогольного отравления. Это один конец. А у меня было по-другому. Подошла к прилавку женщина — ватник в краске, линялая косынка на голове, губы накрашены, — без очков видно: маляр. Девка-маляр со стройки забежала в обеденный перерыв. Спросила бутылку перцовки — два четырнадцать, пачку «Севера» за тринадцать копеек. Подала два рубля с мелочью. Мелочи на семнадцать копеек больше, чем надо. Глаз у меня наметанный, смахнула деньги в ящик, руки за спину, стою как ни в чем не бывало.
Девка сдачу требует, я на нее цыкнула. И надо же было, чтоб оказалась она штатным сотрудником ОБХСС! Вот они как нынче маскируются. Художественный театр!
Тут она, конечно, вызывает директора, устраивает проверку — сколько товару мне выдано, сколько наличности в моей кассе. Лишних ни мало, ни много одиннадцать рублей. Дальше как по нотам — суд и двенадцать месяцев принудиловки. Но и это еще не все. Мало, что с тебя пятьдесят процентов зарплаты вычитают, так на работу санитаркой в больницу направили. В самое тяжелое отделение. В травматологию. А обиднее всего — Алька заливается плачет и мораль мне читает: «Как же ты могла людей обкрадывать? Ты только подумай, случись что-нибудь с Марком, останусь я одна с Сережей, мне каждую копейку придется рассчитывать! Поставь себя на место другого!» Я молчу, а сама думаю: «Забыла ты, сколько я на этом месте стояла, пока тебя растила. Разве же в том дело? Был у меня характер и кончился. Спрыгнула с катушек твоя любящая мать». Короткая память у наших детей. Помолчала я и ответила ей, как на суде:
— Очень сознаю свой позорный поступок. Постараюсь, чтоб тебе больше не пришлось за меня краснеть.
Тут ее что-то испугало. Может, подумала, что хочу покончить счеты с жизнью. Обняла меня.
— Пожалуйста, ничего не выдумывай, — говорит. — А я у Марка спрошу, может, у него есть знакомые в этой больнице, хотя бы на ночные дежурства тебя не будут ставить.
Но я не велела ей мужа в это грязное дело впутывать. Марк человек аккуратный. У него очень просто эта брезгливость к матери может на дочь перейти.
