Смотрел на нее, как на картину, в упор. Она от страху совсем оцепенела. Пальцы, длинные смуглые пальцы, как судорогой свело. А бабай тоже испугался: должно быть, он ей не чужой был, начал ходить из двери в дверь. На цыпочках большими шагами, медленно, как театральный злодей, перешагивал через хурджины. И каждый раз воду в зеленом эмалированном кофейнике приносил и пил из носика. Потом вытащил хурджины в коридор, сам дверь затворил, сел на лавку, снял калоши… Слезли они, кажется, в Безмеине. А на черта все это вспоминается? Была такая минута в жизни! Мелочи, мелочи обступили, не продерешься…
Клюев неслышно вошел в комнату.
— Не уснули?
— Днем спал. Вам уходить надо? Зря караулите, не убегу.
— Нет уж. Раз обещал Елизавете Сергеевне — с поста не сойду.
— Дома небось беспокоятся.
— А кому беспокоиться? Кому? К Ольге сын приехал. Они и рады, что не мешаюсь.
— Своих детей нет?
— Были. Связь потерял, как с женой разошелся.
Он снова полез в карман за папиросами, но курить не стал. Положил пачку на стол, вытащил носовой платок и громко высморкался.
— Значит, не сложилось? — спросил Ключевой.
— Не по моей вине. — Клюев потянулся к чайнику. — Не возражаете? Лето не началось, а жажда мучает.
Он выпил подряд два стакана чаю и повторил:
— Не по моей вине. Сама начала — к Ольге приревновала. Я тоже поторопился. Нельзя оставлять, с кем много пережито. Все было: и голодно, и холодно, и до дома далеко. А Ольга что ж — портниха. Думал: лучше мне будет. Моложе Маши, сама зарабатывает. В Красноводске считалась знаменитость. Да и здесь… Мы и с Елизаветой Сергеевной через нее познакомились… Стараешься рассчитать как лучше, а все что-то упустишь… Золотые руки, но эгоистка.
— Значит, на пенсию не согласны? — неожиданно спросил Ключевой.
Клюев вздрогнул, но ответил заносчиво:
— Когда захочу — пойду, а Клыч меня не приневолит.
— Клыч, Клыч… — передразнил Ключевой. — Слишком боитесь вы этого Клыча.
— У маленького человека много страхов. Это вот вам бояться нечего, — сказал Клюев и скользнул взглядом по пузырькам на тумбочке.
— Я тоже боюсь.
— Чего же?
— Диеты.
— Шутите.
За окном с надсадным ревом промчалась машина. За ней почти беззвучно, только шины прошуршали по мокрому асфальту, вторая. Все известно. Начальник участка Никонов возвращается с Вышки и санаторный врач Каландаров из Молла-Кары… Каждый день одно и то же, хоть часы по ним проверяй. И все-таки завидно. Делают, что хотят.
— А что, если…
— Боитесь? Вы чего-то сказать боитесь? — обрадовался Клюев.
— Коньяк стоит в буфете. Дрянь коньяк, три звездочки, одесский. Но ведь стоит.
— Как же я в глаза Елизавете Сергеевне посмотрю?
— Как смотрели, так и посмотрите.
— Совести не хватит.
— Совесть — дело наживное, — лениво сказал Ключевой. — На нижней полке за фужерами. Пол-литровая бутылка, еще нераскупоренная…
Клюев выбежал за дверь и сейчас же вернулся.
— А если с вами что случится?
— Вызовем неотложку. А рюмочки… Это уж вы сполоснете.
Не дослушав, Клюев вышел и вскорости вернулся, держа в руках рюмки, бутылку и лимон.
— Вам по состоянию здоровья лучше всего этим закусывать, — сказал он и принялся расторопно резать лимон, — а насчет Елизаветы Сергеевны я придумал. Чаем бутылку дольем. Средней заварки — цвет в точности.
— А вы, я смотрю, многоопытный.
— А что вы думаете? Жизнь учит.
— Пьете?
— По большим праздникам.
Выпили, не чокнувшись. Ключевой, морщась, пососал лимон, Клюев лихо закусил корочкой. Но было заметно, что выпил без удовольствия.
— Жизнь учит, — повторил он. — Не обманешь — не продашь. Это с младых ногтей в нас вложено. Вы думаете, я всегда был садоводом? Я свою карьеру нефтяником начал. Сосед прислал письмо в деревню, что в Баку большую деньгу зашибает. Ну и я себя не пожалел, потянулся за длинным рублем. Приезжаю, а Степан уже на Челекен перекантовался. Гиблые места, а платят еще больше. Безвыходное положение — знакомых ни души. С утра пошел наниматься. У проходной толпа, солнце печет с рассвета, а мастер только к девяти вышел. Разговоров — никаких. Показал издали пятерню растопыренную, — значит, пятерых ему нужно. Глазом зыркнул, пальцем ткнул в одного, другого, третьего, приоткрыл калитку, впустил и — на засов. А мы по домам несолоно хлебавши. День хожу, два хожу, неделю хожу — никому не нужен. У Маши пузо растет, денег — полтора рубля на всю жизнь, жарища — жить не хочется. И в этой обстановке, представьте, исхитрился.
— Взятку дали?
— Нет, взятку это потом. Это когда я на дежурстве уснул. А тут просто просветление нашло. Я-то дурак дураком, наниматься каждый день — новую кумачовую рубашку надевал, а приходя домой, в сундучок ее укладывал. А ведь брали-то тех, кто в мазуте! Утром Маше кричу: «Давай холщовую рубаху!» Она принесла. Раз-раз, изгваздал и — за порог. В тот же день наняли.
— Орел!
— Смеетесь. Орел — это сосед мой, Степан. Он теперь знаете где? Всеми пошивочными ателье в Ленинграде заведует. Рукой не достанешь.
Он налил себе полрюмочки коньяку, подошел с бутылкой к Ключевому.
— Повторим?
— Пейте. Я подожду.
— За ваше здоровье, — сказал Клюев.
