— Вот тут вы ошиблись. Поначалу-то я и сам думал, что не оплошал. За триста рублей на старые деньги скупил облигаций на девятнадцать тысяч! Вы не смотрите, что я такой спокойный. Азарт во мне большой. Игрок. Шлея под хвост — иду ва-банк! Я и с академиком тогда поссорился. Еле уговорил он меня половину облигаций старику оставить. В общем, полностью я захватил ратификационный, а от остальных понемножку отсыпал. А почему ратификационный? Он самый старый, и тираж погашения вот-вот должен был состояться…
Но Ключевой больше не слушал, как опростоволосился Клюев с займом, как его обдурил хитрый старик, который даром что в песках, а слушал радиопередачи. Ключевой не заметил, как садовод в сердцах закурил и выскочил в столовую.
Тираж погашения. Привычные слова. Сколько стоил — столько и получай… Когда же это началось? После войны? Когда вверх подняло из простых инженеров? Альпинистское правило в действие пришло — не терять высоты. Цепляйся! Обратно подняться сил не хватит. Так и пошло равнение на начальство. А начальство, как известно, в детали не входит. Качай на-гора, и все прочее на свой риск. Рисковать? И на этот счет имеется формула: «Что мне, больше других надо?» На все имеются формулы. Творческие искания? «Пробуйте, пробуйте, я вам не мешаю». Начальник чушь несет? «Ему с горы виднее». Работник попал в беду? «Надо проявить чуткость». В циркулярном порядке… Катехизис заклинаний. Чиновничье эсперанто. Никто не учил, семинаров не проходили, сами выработали, и довольно дружно. А потом катушка раскручивается обратно. Ты не рисковал, а другие не побоялись и тычут тебя носом, как щенка в лужу. Ты исполнял, а другие конфликтовали — слезай с кресла, дай посидеть другому! Диалектика. Мстит, проклятая, не признает баланса. Как там этот холуй сказал? Стараешься рассчитать как лучше, а все что-нибудь да упустишь. А почему холуй? Масштабы другие, а суть та же! Всю ночь бродило и выбродило — та же, та же!
Клюев вышел из столовой с какой-то открыткой в руке, наклонился над кроватью.
— Я ведь непьющий, извините… Только для храбрости. Помните эту карточку? Сняты как друзья и соратники. Всю ночь в кармане держал, а сейчас думаю — время! Напишите несколько дружеских слов, а я Клычу между делом покажу…
Тот же снимок. Два профиля, как на медали…
Ключевой сбросил одеяло, вскочил на ноги. Сердце екнуло, оцепенело, затылок обдало кипятком.
— Правильно! Друзья и соратники! Верно. Давай карточку, давай самописку!
Он стоял — огромный, босой, в белых исподних. Слоновья тень закрыла полстены и чуть-чуть шаталась.
— Давай, давай! Какая разница! Нет разницы!
Он схватил карточку, разорвал в клочки, швырнул в Клюева и сел на кровать. Сердце отпустило. Он вздохнул всей грудью, глубоко, свободно, смело, как давно уж не дышал, и тихо улегся.
Два дня над городом бушевали ураганные ветры. Воздушные рейсы были отменены. Вертолетная станция, куда Лена терпеливо ездила на попутных, по сути не станция, а облезлая зеленая будка в песках, казалось, сама вот-вот сорвется с места и заколесит, кувыркаясь, по пустыне. На третий день ветер немного затих, Лену посадили в кабину вместе с какими-то нефтяниками. Один — молодой, в ватнике, с одутловатым, как гриб-дождевик, лицом; кажется, нажмешь на щеку — и пыль столбом. Другой — старик в зеленой велюровой шляпе, с малиновым румянцем на скулах.
Без разгона, с волшебной легкостью, как пробка, вытолкнутая из бутылки забродившим вином, они поднялись вверх.
На ветру вертолет сильно заваливался набок, — старенький трехместный вертолет первого выпуска, в котором колени пассажиров упираются в спинку кресла пилота. Летели низко, так что можно было различить трещины на такырах, похожие на мраморные разводья. И оттого, что земля, казалось, вот она, рукой достать, было страшно. Если падаешь с большой высоты, есть надежда умереть на лету. Нефтяники догадались, что Лена боится, переглянулись. Добродушный старик, чтобы подбодрить ее, каждый раз, когда ныряли, громко хохотал. Лена ничуть его не стеснялась, стыдно было только перед собой. Решение поселиться в пустыне, в новом нефтяном поселке со смешным названием Барса-Гелмез — «Пойдешь — не вернешься», — решение, выстраданное за год разлуки с Анна-Клычем, из-за глупого этого страха показалось зыбким, неосуществимым. Она натянула короткую юбку на колени, откинула голову, закрыла глаза.
