Соловей посвистел и затих, а потом опять принялся и снова замолчал. У старика всякий раз во время этих остановок замирало сердце: не улетел ли? Нет, вот новое коленце выкинул и еще одно, совсем неожиданное. Все уверенней были соловьиные трели, и все короче промежутки между ними. Певец как бы пробовал голос, и каждая новая песня прибавляла ему уверенности в себе, и следующая была продолжительней, сложней да и громче прежней.
«Молодой еще, — подумал старик. — Учится только. Ишь, много ли у него песен? Повторяется часто. Вот посвист такой и посвист этакий, дробь костяная и дробь свистовая… В этом месте вроде бы похоже на скворца, однако и непохоже. Вот пощелкивает, и опять свист… А уж нежно-то как, уж как старательно! Ах, молодец! Ах, артист!.. Вот Варвару бы мою сюда, уж она б поплакала!»
Боясь пошевелиться, старик силился разглядеть певца и никак не мог, хотя, казалось, тот был совсем рядом, вот только руку протяни — и поймаешь. Изумленный и растроганный старик услышал вдруг, как издали, из-за речки Веряжки отвечает другой соловей. Они явно перекликались, потому что стоило замолчать одному, как тотчас начинал другой, и песня дальнего соловья перебивалась ближним.
«Да где же ты? — щурился старик. — Вот тут же, где-то за этой веткой, что ли, а не видать».
И вдруг он увидел его. Птичка почти сливалась по цвету с прошлогодней листвой и травой; слабый вечерний свет не достигал глубины куста, потому и не разглядишь сразу в сумраке.
Соловей сидел на ветке возле главного ствола, чуть опустив крылья и подрагивая ими — вот это-то трепетное движение и различил старик прежде всего. Певец был так близко, что Евгений Евгеньич боялся дышать, чтобы не спугнуть нечаянно, и переводил дух тогда, когда раздавалась громкая трель: небось за нею не услышит.
И вдруг кто-то зашуршал неподалеку в листве, и соловей оборвал свою песню.
«Кого это черт несет! — подумал старик и поднял голову. — В такую-то пору».
Шелест листвы становился настойчивее, но никого не было видно. Соловей исчез, словно и не было его никогда. И тут же на полянку, где сидел старик, выбежал еж. Выбежал, вздрогнул, увидев человека, и остановился.
— Ах ты бестолочь! Шалопай! — шепотом укорил его старик. — Неуж ты не понимаешь соловьиного пенья! Небось погодил бы. Спугнул птаху.
Еж поднял остренькую мордочку, нюхая воздух, и бесстрашно глядел на сидящего человека глубоко упрятанными, круглыми глазами, глядел строго и недовольно. Вот-вот, чего доброго, проворчит что-нибудь сердитое.
— Вот разбойник какой! Лезешь очертя голову, напролом…
Еж от звуков его голоса шустро побежал прочь, словно сказав: «Некогда мне. У меня свои хлопоты».
Старик встал было и хотел поймать ежа, отнести его внукам.
«Витька обрадуется, — промелькнуло в голове. А потом подумал: — Витьке-то будет занятно, а ежу-то каково? Будет он жить где-нибудь под кроватью или под диваном, пыль на брюхо собирать. И ни тебе зеленой травки, ни водички из лужи, ни соловья. Нет, пускай тут живет. Каждому свое место. Может, тут его родина».
Старик в удивлении покачал головой: это сколько живности в природе! Ну что здесь за клочок земли — так себе, кусты да канавы, невзрачное местечко. А вот поди ж ты, облюбовали его и ежик, и соловей, да и еще кто-нибудь, кого не сразу заметишь.
«Да ведь и я тоже вот… облюбовал! И для меня тут тоже все мило».
Он оглянулся вокруг. Сумерки уже наступали, и, если б не ясный закат, было б и вовсе темно. Затихло все, даже ветер замер; только за речкой Веряжкой перекликались соловьи, которых теперь уже было с десяток или более.
Может, для этого ежа тут родина, родная деревня. Да и не для одного его только. Один тут всю жизнь прожил, другой за три моря слетал и назад вернулся. Вернулся ведь! Именно ради этого куста, где он свил гнездо; ради этого поля, где он будет собирать жуков и червяков для своих детей; ради речки Веряжки, где родилась и выросла его соловьиха; ради тех кустов на опушке леса за Веряжкой, где он будет учить летать своих соловьят…
Так думал старик.
«А что ж, хорошее место! Вот верба отцвела, потом черемуха зацветет, зверобой выглянет из травы, таволга поднимется над кустами. Экое укромное место! И что им до города, птицам да зверям, — город там, далеко. Он сам по себе, а они сами по себе. Эх, не взял я Витюшку с собой! Вот бы он послушал, поглядел! Да и другие тоже… небось рады были бы».
Ночью старику приснилось…
Смешно сказать: варежки приснились! Обыкновенные варежки, вязанные из черной овечьей шерсти и обшитые поверху новиной. Да не один раз обшитые: на лицевой стороне, на продранном месте виден и второй слой. В первый раз обшили — износились; их снова обшили и даже успели на больших пальцах проносить — заплаты положены. Варежки как варежки, только ясно увидел старик во сне, что обметаны они у запястья по новине нехитрой вышивкой крестиком.
А снились они ему как-то непонятно: то ли сам он их примерял, то ли кто-то еще их надевал и снимал, только маячили они все время перед глазами; и было ему, старику, тепло во сне от этих варежек. Что-то они говорили его душе, и душа их понимала.
