Свекор со свекровью согнали ее, беременную, со двора. Евгений Евгеньич еще не знал этого, когда сестра с дочкой пришла однажды к ним в Выселки.
Он вернулся с работы поздно вечером, Варвара и сестра Маша сидели за столом, разговаривали, а девочка спала на лавке.
Евгений Евгеньич обошелся с сестрой довольно сурово. Она ни о чем не просила, и даже разговора у брата с сестрой о случившемся не было. Просто Евгений Евгеньич был сердит, раза два глянул на сестру довольно строго, но больше глаз не поднимал. Он не ругал ее и ни разу не попрекнул, но все время того застольного разговора она чувствовала его осуждение.
Ночью Варвара сказала ему:
— Евгеньич, Марье-то ведь негде будет жить. Пусть поживет пока у нас.
Он, не подумав, довольно зло ответил:
— Пусть идет к своему кобелю. Где она его нашла? Куда он делся? Как водится, в кусты?
Если б, конечно, Маша попросила его, он оставил бы ее у себя. Но она не попросила. Сказала ли ей Варвара о ночном разговоре с мужем, нет ли, но сестра ушла на другой же день обратно в Кузярино. Сельсовет определил ей там жилье, а вскоре родился у Маши сын Витька. Она много лет работала свинаркой, потом телятницей. Старшую дочку выучила — та окончила институт, работает теперь врачом в Архангельске, каждое лето привозит своих детишек к бабушке в Кузярино.
Племянник Витька вырос в здорового парня. Он был смирный — в мать и красивый — в отца. Закончил школу механизаторов, женился на хорошей девушке из того же Кузярина, появилась у него дочка. Вот с ними-то и живет ныне Маша.
Сегодня никто не вспоминает, что Витька у нее «пригульный», а кто вспоминает, тот не попрекнет. Смешно бы попрекать за такого парня!
«Нет, сестра у меня наживала добро, а не проживалась, — думал старик. — У нее ли сейчас не жизнь! Вот я… Я-то где-то промашку допустил».
Пришло долгожданное воскресенье, и оказалось оно солнечным, блистающим днем. Семья уступила уговорам старика, собралась и отправилась за город, куда он так настойчиво приглашал.
Пока шли меж домов по асфальту — хорошо, все были, в общем-то, довольны, а как миновали крайние дома — тут остановились и даже упали духом: бульдозеры и экскаваторы еще прошлым летом срезали здесь дернину, да еще линию, канализации вели совсем недавно — от крайних домов до поля простиралась широкая полоса сплошной глины, грязи. Сам-то Евгений Евгеньич довольно привычно пересекал эту полосу препятствий, не досадуя и не сетуя ни на кого. Но семейство остановилось, нерешительно затопталось на месте. Самым малодушным оказался старший из внуков — Андрей. Он хмурился, что-то сказал недовольно и чуть было не поворотил назад.
— До канавы, до канавы, — уговаривал старик. — Вон до тех кустов. Там бережком и пойдем по травке. Гляньте-ка, там уже и сухо, и жаворонки поют. Пойдемте.
Он первый стал пробираться по размокшей вязкой земле, по кирпичикам и дощечкам, которые сам же и накидал.
— Шагайте по моим следам!
— Дед, ты у нас как Иван Сусанин: заведешь в болото, все и погибнем, — сказал Витя, но уже запрыгал следом за ним. — «Куда ты ведешь нас?» — лях старый вскричал. «Туда, куда надо», — Сусанин сказал».
Андрей не расположен был к шуткам.
— Зачем это? — поморщился он. — Ну к чему? Что там, на твоей канавке? Я и отсюда вижу. Вот уж место для воскресных прогулок! И все ты, дед!
Сам Евгений Евгеньич вышагивал бойко, и был он сейчас до крайности предупредителен ко всем — к сыну, к невестке и даже к младшему внуку Вите: и тропинку готов был уступить, и заботливо отводил ветки кустов. Он так боялся, что воскресная прогулка оборвется в самом начале! Тогда — нет, не он, а они не узнают такого удовольствия, такой радости, которая ждет их там, впереди. Только бы они добрались до места! Так хотелось ему, чтобы они испытали ту радость, которая охватывала здесь его.
На щеках старика разыгрался возбужденный румянец, глаза молодо блестели. Он ревниво прислушивался, не ропщет ли кто из его спутников, оглядывался, готовый ободрить, уговорить. Но, к счастью, дальше все уже шли охотно и, кажется, были довольны, что выбрались за город.
— Пап, вот мы с тобой в прошлый раз говорили о методах проникновения в прошлое, и в частности об археологии, — приставал к отцу Андрей, любивший о чем-нибудь поспорить. — А не кажется ли тебе, что археология — это уже сказанное слово в изучении прошлого?
— То есть как это?
— Пройденный этап, понимаешь? Устаревший метод. Все равно что использовать лошадку как транспорт. Можно, конечно, ездить и на лошадке, однако машина лучше. Так и тут. Ведь есть же другие, более прогрессивные пути познания истории человечества, пути, по которым еще не ходили ни разу.
Старик, оглядываясь, косился на внука, стараясь вникнуть, о чем он толкует.
— Вот например, мы еще не научились читать тот отдел мозга у человека, который служит кладовой всякой информации. Мы его еще не трогали, а там такой запас!..
— С чего ты взял? — снисходительно возразил Борис Евгеньевич. — А может, там ничего нет, в этом уголке мозга? Пусто, как стертая магнитофонная лента.
