— Это как же ты можешь вспомнить, что было до тебя? — строго спросил старик, уловив главную мысль старшего внука и не вдаваясь в детали его рассуждений. — Как же ты можешь увидеть, что было, когда тебя вовсе на свете не было? А?
Витя, шагавший рядом, звонко захохотал.
— Ты того… — старик покрутил пальцем у виска. — Доучился, парень, до ручки. Ученье — свет, это, парень, только для умного, а дураку от ученья — тьма.
Старший внук — он ростом был на голову выше деда — покровительственно обнял его за плечи и сказал, обращаясь к остальным:
— Сейчас я еще раз проверю эту идею. Я вас всех постепенно приведу в свою веру. Если дед ее одобрит — все, так оно и есть.
— Давай, давай, — благодушно отозвался Борис Евгеньевич.
Он и плечи расправил, и голосом раздобрился — блаженствует человек!
— Дед, ну ты сам посуди, — стал объяснять Андрей, — какие сны может видеть ребенок в утробе матери? Ведь все, что снится, это отражение того, что видел. Как в зеркале. Сначала ты увидишь человека в жизни, а уж потом его же во сне. Но не наоборот! Понимаешь? А что было в жизни ребенка, если он еще не родился? Улавливаешь? Что он там может видеть? А он видит! Это установили и доказали. Видит сны. Вот ведь какой фокус!
Старик и раз и два оглянулся на невестку. Он считал разговор насчет материнской утробы рискованным и был даже немного смущен. Но невестка, слушая все это, не проявила никакого беспокойства насчет познаний своего старшего сына в «запретной» области. Это сбивало с толку, а Андрей продолжал:
— Значит, вывод делаем такой: ребенок видит во сне то, что видели в жизни его отец, или дед, или прадед, или еще кто-нибудь подальше. То есть он видит то, что уже заложено в памяти ребенка задолго до его появления. Лежит там до поры до времени. Это такое, что мы основательно подзабыли и не можем вспомнить. Понимаешь, дед?
Старик пожевал губами и промолчал, а внук опять поравнялся с отцом:
— Я вот только думаю, пап: тут много утраченного безвозвратно. К примеру, я помню только то, что ты пережил и испытал, видел и знал до какого-то возраста. Сколько тебе было, когда я родился?
— Двадцать шесть.
— Ну вот, во мне твой жизненный опыт до двадцати шести лет. Все, что было позднее, ты передаешь мне менее эффективным способом: с помощью нотаций, нравоучений и так далее.
Борис Евгеньевич оценил юмор сына по достоинству и улыбнулся.
— И ты сам, пап, помнишь только то, что случилось с твоим отцом до… Дед, тебе сколько было лет, когда папа родился?
— Не помню. Я молодой женился, восемнадцати лет.
Андрей удивленно свистнул, а Витя — тому и вовсе показалось смешным.
— Мам! — закричал он. — Дедуля наш в десятом классе женился. Он был примерно с нашего Андрея, и у него уже были дети. Не хочу учиться, а хочу жениться.
— В десятом… — пробормотал старик. — Я и трех-то не кончил… А как женился, дети пошли, сначала Михаил, потом Борька.
— Борька — это наш папа, — вставил младший внук.
— Следовательно, — продолжил Андрей, — и я могу помнить только то, что было с дедом примерно до двадцати лет, и с прадедом примерно та же история. Таким образом, налицо большие потери.
— Ты еще то имей в виду, — сказал Борис Евгеньевич, — что некоторые родовые линии пресеклись, их кладовые памяти пропали для нас бесследно, они не могут быть восстановлены.
— Погоди-ка, пап, это ты о чем?
— Да вот тебе пример с Иваном Грозным. Его линия пресеклась. И вся династия Рюриковичей не будет представлена в твоих кладовых. Она исчезла, не оставив потомков. Белое пятно на панораме памяти.
— Верно. — Андрей опечалился. — И ведь мало ли таких родовых линий пресеклось! И царей, и простых людей.
— А с женщинами как в вашей гипотезе? — вмешалась невестка. — Женщины несут в себе кладовые информации? Или это привилегия мужчин?
— А вот это интересный вопрос, — оживился Андрей. — Очень любопытный вопрос, — повторил он с жаром. — Давайте обсудим.
Старик поглядывал то на внука, то на сына, то на невестку. Он уже потерял смысловую нить разговора, да и вообще они были непонятны ему. Ему понятен был только внучонок Витя, который шел и сосредоточенно хлестал прутом сердитых пчел, летавших над первыми редкими одуванчиками по бережку канавы.
«Ну что вы талдычите? — мысленно укорял их старик. — Поглядите вокруг, хорошо-то как! Первая травка… Первые листочки. Нашли о чем толковать: о том, как бы оттяпать у дедов-прадедов наследство такое — что они видели и знали. А те уже умерли давно. И ничего от них не осталось. Вот я живу, вам и со мной не договориться, что ж рассуждать о прадедах наших! Идут, бубнят о чем-то. Поглядите, денек-то какой, люди! Земля, наверно, вот тут, на припеке, тепла, как печка, да ласкова. Вот разуться бы да босиком!»
— Боря! — окликнул он сына. — Тебе не хочется босиком пройтись?
Борис Евгеньевич оглянулся на отца с некоторым удивлением и ответил не сразу, после паузы:
— Ну, куда там! Отвык.
Витя, ни слова не говоря, сел на бережок канавы и стал разуваться.
— Еще чего! — прикрикнула на него мать.
Он обиженно поежился.
— Пускай побегает, что вы! — встрял дед. — Мы, бывало, в эту-то пору…
