— Это первая страница, — сказал Витя, переворачивая листок. — Надо было начинать со второй. Все, что здесь написано, я мог бы рассказать вам и не распечатывая письма.
— Давай дальше, комментатор, — сказал ему Андрей, заметив, что отец сердится.
— Написано «плямянник», «кланются» и «превет». В каждом слове по ошибке. «Ондрюша», «жалаим», «драгие»…
Отец отложил в сторону ложку, и Евгений Евгеньич поспешил вступиться за внука:
— Ну ладно тебе! Что он такого сказал? Неграмотно пишет, оно так и есть. Чего тут особенного?
— «Письмо мы ваше получили еще на масленицу, за которое очень благодарим…»
Грамотность Машиного письма Витя больше не критиковал и стал читать нормальным голосом:
— «Новостей у нас особых нет. На страстной неделе стал до нашего Кузярина ходить большой автобус, а раньше бегал маленький. А цена за билеты осталась та же. Танюшка немного приболела, кашляет и чихает, я возле нее сижу. Нынче родители пошли таковские: заболел ребенок — им и нужды нет, родителям, бабушка вылечит. Марина говорит: у нее-де много уроков, некогда. Вроде чужих детишек учу, воспитываю, а своя дочка будет брошена».
— Так у нас, учителей, всегда и бывает, — заметила невестка.
— «Виктор вставил золотой зуб. Теперь придет с работы, сам чумазый, а зуб блестит».
Андрей засмеялся, и Витя вслед за ним. Всем это показалось смешным: чумазый тракторист с золотым зубом. Даже Борис Евгеньевич перестал хмуриться и улыбнулся.
— «На одном станке научился кое-что делать, а теперь привезли еще один, так он хочет и на том. Я ему говорю: а если их к вам в мастерскую сотню привезут, на всех и будешь учиться? Тебе за это ученье небось не платят. А что изгородь у нашего огорода валится, про то заботы нет. Вчера весь день я сама ставила изгородь. Соседки смеются, а что поделаешь! Я, старуха, кое-как подперла стрелицу кольями, не знаю, сколько простоит. Наверно, до первого большого ветра. Это при мужике-то в доме! А он мне говорит: у меня на изгородь таланту нету».
Пожидаевы опять засмеялись.
— Ну вот, хвалила, хвалила своего сына, а теперь жалуется, — сказал, улыбаясь, Борис Евгеньевич.
Старик осторожно вступился за племянника Витьку:
— Да на все талантов-то, знамо, не хватит.
— Слава богу, живем в городе, а то я тоже наплакалась бы с тобой, — заметила невестка. — Настоящий-то мужик из тебя не получился бы.
— Это точно, — подтвердил старик. — Ты, Боря, по топору у нас никуды. Не мастеровит, нет. Помнишь, как я тебя перильца попросил сделать? А ты мне вместо перилец что соорудил! Свинячью загородку из неструганых досок — вот что. Это ж было бы на смех всей деревне, не сломай я ее вовремя.
— Ладно, проживу как-нибудь и так, — добродушно сказал тот. — Читай дальше, Витя.
— «Нынче весной грязи по деревне гораздо меньше. На правлении решили, чтоб тяжелым транспортом деревенскими улицами не ездить, только по околице. А то, бывало, проедут трактора — по улице не пройдешь, увязнешь. Летом пылища столбом за каждой автомашиной. Теперь луговины по улице зазеленели, скоро и вовсе зарастут, да одуванчики появятся, да подорожничек, да всякая мурава».
— Благодать! — насмешливо сказал Андрей и покосился на деда. — Травка-муравка, птички-синички…
Старик промолчал. Он не пил, не ел, сидя за столом, слушал, словно днем и не читал письма дважды.
Последняя страница Машиного послания была вроде первой: поклоны и наказы в церемонной, однажды установленной ею форме, где каждый упомянут и каждому приятное пожелание.
Некоторое время за столом было оживленно: обсуждали деревенские новости и манеру письма. Потом поуспокоились, и наступила решительная минута.
— Борис, — сказал Евгений Евгеньич, — такое дело… Вы к завтрему соберите меня в дорогу.
— В дорогу? — переспросил Борис Евгеньевич.
Семья за столом насторожилась. Старшие переглянулись.
— Далеко ли?
— Поеду в Кузярино к сестре.
Теперь все молча посмотрели на него. За столом наступило молчание.
— Огород ей приведу в порядок, то да се, — с невозмутимым видом продолжал Евгений Евгеньич. — Парень у нее на работе целыми днями, где ж ему! Руки не доходят.
Он ожидал, что сын бурно запротестует, и нарочно выдержал паузу. Он приготовился к долгой и упорной защите, приготовился, несмотря ни на что, все-таки стоять на своем. Но Борис Евгеньевич и невестка молчали.
— Бельишко соберите мне, одежку…
— Ты надолго? — стараясь говорить спокойным тоном, спросил сын.
— Да как сказать… Конечно, если б я погостить ехал, тогда другое дело. А то ведь там дела ждут, их не вдруг переделаешь.
— Какие?
Разговор у них теперь шел так: скажет один — и пауза; потом скажет другой.
— Да ведь мало ли! Деревня строится… А я еще и с топором и с рубанком. Небось пригожусь.
Гроза, которой он ожидал, не разразилась.
— Ну что же, — сказал Борис Евгеньевич довольно устало. — Если тебе так лучше…
— Лучше ли, хуже ли, а я там нужен. Инструмент без дела ржавеет. Так и я. Пригожусь на что-нито. Мне еще поработать хочется.
— Гляди, тебе видней.
Борис Евгеньевич выдерживал тот же ровный, спокойный тон. Старик повеселел, благодарно поглядывал на него.
