— Чего там, батя? — крикнул сверху Гоша, но слезать не стал.
— А ну поехали, сволочь! — Леха шагнул к шоферу.
Тот сунул руку в кабину, звякнул какой-то железякой.
— Что ты сказал? А ну, подходи по очереди, кто у вас самый смелый. Можете все разом подходить. Ну!
Маленькие глазки его еще более сузились, скошенные шрамом губы кривились в улыбке.
— Тьфу, гад! — в бессильной злобе пробормотал Леха, но отступил.
— Ладно, ладно, ребята, — примирительно сказал Степан Васильич. — Все хорошо, сейчас расплатимся. — Он протянул шоферу три десятки. — Понимать надо… Человеку там тоже надо с кем-нибудь поделиться. С начальником гаража…
— Стану я еще делиться! — насмешливо сказал шофер. — Садитесь, поехали, хозяева!
Когда машина выползла за деревню, Леха вдруг захохотал:
— Нет, я с этим безменом продавать не поеду. А вот покупать! Покупать можно.
— Воз добрый, — поддержал Гоша. — Тут пудиков больше ста, а папаня расплатился за восемьдесят. Рублей пятьдесят барыш. И машина обойдется бесплатно, хоть этот лагерник и заломил цену…
— Да уж заломил. А главное, какой момент подобрал! Морду ему набить…
— Он тебе сам набьет! Он всех нас покидает…
И они заговорили о другом.
Через минуту, столкнувшись головами, братья и Гоша корчились от смеха. Рассказывал Леха:
— А я говорю: дурочка, я на тебе женюсь. А сам тяну ее…
— Ха-ха! Врешь, ты не сказал «дурочка»!
— Ну и ладно. Не любо — не слушай, а врать не мешай. Да я уж и не помню, что говорил ей тогда.
— Ну-ну… Ха-ха-ха…
— Дави! Дави его! — заорал вдруг Гоша.
Они вскочили. Впереди в свете фар, виляя передним колесом, торопливо ехал кто-то на велосипеде. Сверху, с воза, он казался маленьким и удирал суетливо, по-заячьи. Машина заметно прибавила скорость, воз закачало сильней.
Шофер резко засигналил, и велосипедист свернул в сторону. Невидимое облако пыли накрыло его, свет маленькой фары густо зажелтел и погас.
— Га-га-га! — ржали наверху.
Мельников не первый раз ехал по этой дороге и уже сделал для себя один вывод: самый непоседливый, самый неспокойный народ — старухи. Именно они заполняли рейсовый автобус. Семьдесят километров от одного города до другого, два часа езды по грейдерному большаку, и каждый раз по мере приближения к городу старух в автобусе набиралось все больше и больше. Ехали с ягодами и грибами, ехали с внуками и внучками, ехали с узлами и сумками…
Старухи на остановках одна за другой тяжело влезали в двери и норовили присесть куда угодно, хоть даже и кому-нибудь на колени. Где-то возле Белавина, за полчаса до конечной цели своего путешествия, Мельников обычно вставал, чтобы освободить место очередной старухе, и после этого уже не садился. А еще минут через пятнадцать — двадцать в автобусе становилось полно и в проходе, и возле дверей.
Так было и нынче. А в Озерецком автобус осадила такая толпа, что Мельников был уверен: не поместится и половина. Однако с оханьем и пыхтеньем, со вскриками и сдавленным смехом втиснулись все до единого. Автобус трудно стронулся с места и покатил, чертя животом на ухабах. Мельникова притиснули к шоферской кабине так, что дышалось ему с трудом. Он был рослый и молодой мужчина и при желании мог бы растолкать эту навалившуюся на него, охавшую и кряхтевшую толпу, но кого толкать, если вокруг одни женщины! Несколько мужчин забилось в самую середину автобуса; будь они рядом с Мельниковым, он не церемонился бы. А тут с одного бока стоит спиной к нему пожилая женщина, с другого даже две, а как раз спереди притиснули прямо к его груди девушку; рука ее вместе с сумочкой оказалась зажатой где-то между телами, и она с усилием, морщась, высвобождала ее.
— Марея, ты своей сумкой мне подол задрала, — сказала ей стоявшая рядом пожилая женщина.
Вокруг засмеялись.
— Эко, подол! Тут как бы живой остаться!
Автобус качнуло, кто-то охнул, кто-то вскрикнул, вся автобусная внутренность сдвинулась и пришла в монолитное, единое колыхание. Девушку развернуло, и теперь они с Мельниковым оказались лицом к лицу. Она уперлась в его грудь руками и завозилась, чтобы изменить положение.
— Марея, что ж ты нас давишь! Ишь какая толстая!
— Извините, — прошептала она то ли закричавшим женщинам, то ли Мельникову.
— Вот, Маша, такие дела, — Мельников широко улыбнулся.
Она старалась смотреть в сторону, но он видел, как румянец разливается по всему ее лицу и по шее.
Это была крупная девушка с покатыми плечами, с широкими бедрами. Мельников стоял перед ней, как солдат по стойке «смирно»: руки придавлены к бокам, спина припечатана к стенке кабины. Сам он не мог шелохнуться точно так же, как и она. Они могли двигаться только вместе с общей массой пассажиров, в полном согласии с колеистой дорогой.
— Надо было вам не садиться, — сказал Мельников. — Видите, сколько народу!
— Мне на работу, — возразила она.
— Пешком дошли бы.
— Где уж! Десять километров.
— Так и ездите каждый день?
— Не всегда, у меня место в общежитии есть.
— А в Озерецком у вас мама, — сказал он утвердительно.
Девушка кивнула.
