Он уже прошел и раз, и два из конца в конец села и стоял теперь возле какого-то столба, прислонясь к нему спиной. В селе было тихо, так тихо, что можно было подумать, будто здесь никто не живет, нет ни одной живой души. Так он и подумал бы, если б не яркий свет, падавший из окон домов прямо на улицу, на дорогу. Когда Мельников шел по селу, он почему-то старательно обходил эти освещенные места, а где обойти было нельзя, шел быстрым вкрадчивым шагом. Если бы кто-нибудь понаблюдал за ним в это время, то мог бы заподозрить, что он, Мельников, явился сюда «как тать в нощи». Именно как вор.
От свежего воздуха, от вечерней прохлады хмельной туман в голове рассеялся, и Мельников теперь понял всю глупость своего поступка.
«А и в самом деле, не дурак ли я!»
Во-первых, он не знал, как отнесется та, к кому он приехал, к его появлению. Не шибко-то она была с ним ласкова! Глянет с недоумением и отвернется — это в том случае, если он каким-нибудь образом найдет ее здесь. И во-вторых, как ее найти, если и спросить-то не у кого? Ни одна душа не показалась на вечерней улице за все время, пока он ходил по Озерецкому. Не станешь же стучать в окно и спрашивать, где живет Марея, Маша, которая работает в городе неизвестно кем и где.
«Глупо. Вот глупо-то!»
Мельников стоял у столба, как человек, которого кто-то одурачил.
«Зачем я сюда приперся, идиот?.. Пить надо поменьше, — зло говорил он себе. — Ждали тебя тут! Как же, выходили встречать на дорогу! И стол накрыли, и постель с периной приготовили. Ишь, парень молодой, неженатый, бездетный. А? Шлепай теперь назад в свою гостиницу несолоно хлебавши».
Он уже собрался в обратный путь, но раздумал — так чарующе тихо и мирно было вокруг. Вечер навевал мечтательную грусть и дремотное оцепенение.
Звезды мигали, с поля дул ветерок, пропитанный дыханием прокаленной за день земли. Откуда-то изредка наносило горьковато-полынный запах, но чаще наплывал аромат свежего сена: неподалеку на отгороженном пряслом лугу неясно темнела громада стога.
В ближнем доме послышался смех и оживленный говор, дверь распахнулась, и наискось через дорогу легла широкая и яркая полоса света. Кто-то сбежал по ступенькам крыльца, а дверь мягко хлопнула. В свете, падающем из окон дома, Мельников увидел Машу. Он так растерялся, что выступил из тени с запозданием и девушка едва не прошла мимо, не заметив его. Он шагнул ей наперерез. Она испуганно отшатнулась, но ахнула уже не от испуга; в ее возгласе прозвучало лишь изумление: Маша узнала его.
— Добрый вечер, — сказал он.
— Господи, — только и могла выговорить она, приложив ладони к щекам.
— А я жду вас.
— Меня?!
— Да. Стою и жду.
— Как же вы меня нашли? — спросила она после паузы.
— А никак, — он усмехнулся. — Стою вот возле столба: если, думаю, судьба — значит, появится; а нет — значит, не судьба.
Она тихо засмеялась. Он хотел и не мог рассмотреть ее лицо: она стояла спиной к окнам дома. А впрочем, что там! Мельников понимал, что явился желанным и сказал то, что надо. Теперь все в порядке. Девушка оглянулась на дом, из которого вышла, произнесла торопливо:
— Стоим на свету, люди увидят.
— Пойдемте где-нибудь сядем, — тотчас предложил он.
Они пошли по направлению к палисаднику, к которому Маша только что бежала. Дом за ним был темен и слеп — окна его не светились.
— Потише, — предупредила девушка шепотом. — Мама, может, не уснула еще, услышит — загонит меня домой, она у меня строгая.
Пока шли, она все удивлялась тому, как Мельников отыскал ее в селе и как это ему взбрело в голову ехать сюда. С чего это вдруг?
— Да отыскать было нетрудно, — бубнил он, очень довольный удачным оборотом событий. — Я ведь помнил, где вы днем сели в автобус. И знал, как вас зовут: женщины в автобусе называли. Этого достаточно…
— Надо же! А я бы никогда не догадалась. Да и как можно было рассчитывать? А вдруг я не из этой деревни? Мало ли что села здесь! Может, я из соседней пришла.
— Все равно нашел бы.
— Надо же!
Они прошли мимо крыльца, мимо огородной калитки, при этом Маша прикрыла рот ладонью, кивая на боковое окно. Он закивал послушно: понял, мол, тут мать спит. Обогнули угол дома. Здесь, на задворках, оказалось еще одно, и довольно высокое, крылечко со ступеньками, но уже без перил, — должно быть, черный ход.
— Отсюда мы ее не разбудим, — сказала Маша уже посмелей и погромче.
Они сели на нижнюю ступеньку. Перед ними была изгородь, низенький длинный сарай и еще один сарай, повыше, посолидней, бревенчатый. В большом, слышно было, вздыхала и хрупала сеном корова, гомозились овцы.
— А я и одета-то кое-как, — Маша озабоченно поежилась. — В домашнем. Побежала на минутку к подруге, да и засиделась у нее. Тары-бары, то да се. Кстати, ее тоже зовут Маша, мы с нею тезки. У нас в Озерецком и еще одна Марея есть. Так что если бы вы стали спрашивать, то вам долго пришлось бы искать меня. Пока всех-то перебрали бы!
Последнюю фразу она произнесла сдавленно, сквозь смех. Мельников тоже засмеялся.
— Пожалуй, я пойду схожу за кофтой, а то холодно.
