Она раза два глянула на него, но по-прежнему старалась смотреть в сторону. Ему хотелось поговорить с нею, но рядом стояли люди, которые хорошо знали ее и которых, конечно, интересовал разговор «Мареи» с незнакомым парнем.
— И куда люди едут? — сказал Мельников в пространство. — И чего людям надо? Сидели бы дома.
— Сам-то едешь, черт те дери! — со смехом воскликнула та веселая бабенка, что назвала девушку «Мареей».
— Я в командировку, по необходимости, — объяснил Мельников. — Так начальство приказало.
— Э, у нас начальство, может, построже твоего!
Смех прокатился по автобусу. Но тут опять качнуло, и Машу еще сильнее притиснуло к Мельникову. Она отчаянно пыталась повернуться, но сделать это не было никакой возможности.
«Хорошая девушка, — подумал Мельников, неожиданно почувствовав странную нежность к ней. — Такая большая, добрая и, конечно, очень спокойная. Может, она замужем? Да нет, раз в общежитии…»
Когда переезжали через мост на окраине города, автобус основательно тряхнуло, и тут Маше удалось чуть повернуться, прижать к груди руки; она поуспокоилась и более смело посмотрела на Мельникова.
Наконец автобус остановился. Помятые и пропыленные пассажиры выходили, переговаривались, одергивали и расправляли сбившуюся одежду, смеялись. Мельников подождал, когда Маша отделилась от толпы и пошла не оглядываясь. Тогда он поравнялся с нею, сказал ласково:
— Ну, вот вы и приехали.
— Да, — отозвалась она, слабо усмехнувшись.
— А я не люблю этот городишко. Пыльный, дымный. Гостиница дрянная, вечером совсем нечего делать. Как ни приеду сюда — скука, тоска.
Девушка шла молча.
— Приду к кинотеатру — народу там много, все молодежь, всем весело, а я вроде лишний. Хожу как неприкаянный.
Она опять промолчала.
— А знаете что, — сказал Мельников, — я подойду к вашему общежитию вечером, и мы с вами сходим куда-нибудь. В кино или к реке, а?
Она неопределенно пожала плечами.
— Вы, наверно, во вторую смену? Кончаете часов в восемь. Да?
— Нет, в шесть.
— Тем лучше! В шесть я жду вас у общежития.
Она оглянулась на него и отрицательно покачала головой:
— Нет. Я сегодня еду к маме.
— Да зачем? Останьтесь, переночуйте. К маме поедете завтра.
— Нет, надо сегодня.
Она сказала это твердо, без колебаний.
Ему стало обидно; лицо его помрачнело, но на секунду, не более. Ему так хотелось, чтоб она осталась нынче на вечер! Хорошая ведь девушка, и они уже вроде как бы познакомились.
Он опять стал ее уговаривать, чтобы не уезжала.
— Нет, — сказала она решительно. — До свидания. — И перешла на другую сторону улицы.
«Ну и ладно! Не больно-то и хотелось».
Зло его взяло, и, пока шел к гостинице, все думал о ней, думал сердясь и негодуя. Потом поутих и размышлял более спокойно: «А девка ничего. Хорошая девка. Не глянулся я ей, что ли? Или былой опыт растерял? Не с той стороны подошел… Шесть лет женат. Наверно, это у меня уже на роже написано. А девки, они на этот счет нюх имеют. Хитрющие, ведьмы!.. Как жалко, что сорвалось!..»
В ресторанном зале было пусто и сумеречно. Сумеречно по той причине, что посетителей было мало, а потому из трех люстр горела лишь одна. Впрочем, в широкие окна еще светило закатное небо — солнце только-только село.
В соседнем зале, который называли банкетным, гомонило многолюдное застолье; сквозь неплотно прикрытую дверь доносились говор и смех, шарканье ног и нестройное исполнение песен «Вот кто-то с горочки спустился» и «Ты ж мэнэ пидманула» — там праздновали какой-то юбилей или свадьбу.
Мельников уже выпил водки, хорошо поел и теперь сидел как бы в оцепенении. За день устал: дальнее автобусное путешествие, потом мотание по цехам завода и отделам управления. Кого-то просил и убеждал, с кем-то спорил. А вот сейчас ему было хорошо от выпитого и оттого, что сидел он один, поглядывая в окна на закат. Он прислушивался к веселью в соседнем зале и немного грустил.
Его собственная свадьба праздновалась вот в таком же ресторане. Все было точно так же, как сегодня, только в общее веселье иногда врывалось хоровое «горько!». Мельников вспомнил, как они с женой приехали со свадьбы домой на такси. За свадебным столом новобрачную поташнивало, но она крепилась, и, наверное, только один жених знал, отчего она уныла и бледна в этот счастливый для нее день: Зина третий месяц ходила беременная. Поташнивало ее и потом, когда они остались одни в ту их первую супружескую ночь. Он отпаивал молодую жену горячим молоком, утешал, бегал с мокрым полотенцем на кухню и обратно. Так начался их медовый месяц.
«Черт знает что! — думал теперь Мельников с досадой. — Все было не по-людски, все через пень колоду. У других медовый месяц если не после свадьбы, то хоть незадолго до нее! А у нас ни того, ни другого. Жались по темным закоулкам, по углам, всего боялись…»
Будущую жену свою он увидел однажды в заводском клубе. Высокая, стройная, в голубом платье и белых туфлях, она танцевала с кем-то в полупустом еще зале, а этот кто-то был ниже ее на полголовы, тяжеловат, коренаст, и не оттого ли она казалась еще изящнее, легче, светлее?
