Если за столом не было сына, то обед проходил довольно скучно, старик чувствовал себя как в гостях. Борис Евгеньевич редко приходил на обед домой. «Комиссия из министерства приехала», — скажет невестка. Или: «Борис уехал на семинар», или: «Вызвали в обком». И он, отец, чувствовал почтительное уважение к сыну: «Вот в какую гору поднялся мой Борька! На виду у всех живет, самое большое начальство его знает. Что мы со старухой! По две зимы в школу ходили, два класса, третий коридор. А Борис — эва! — директор школы. Институт окончил. Это только подумать! Директор… Институт…»
Сын приносил с собой кучу новостей, которые они с женой тут же за столом и обсуждали, оживленно, со смехом, со спорами. Старик слушал их разговор, и ему было хорошо: у сына в семье мир и порядок — что может быть лучше!
В этот день старик больше не вышел на улицу, только поглядывал из окна.
Потом на двое суток разнепогодилось: подул ветер, пошел дождь со снегом, тучи наглухо закрыли небо и опустились низко, почти до крыш. А на третий день, вернее, в ночь на третий день разведрилось. Небосклон к утру был совершенно чист, и солнце встало по-весеннему ярко, празднично, как будто торжествуя свою полную и окончательную победу и утверждая на долгое время хорошую погоду. И тучи куда-то уплыли, и ветер утих, и воздух потеплел, казалось, сам по себе.
Старик не вытерпел, оделся потеплей, обул резиновые сапоги и вышел на улицу. Он постоял на кромке асфальта, с некоторой завистью глядя на широкий пустырь, блиставший бездонными лужами. Они манили его к себе, полные до краев, готовые пролиться через край. Так, казалось, и хлынут ручьи и ручейки среди груд развороченной земли, только тронь все эти перешейки и плотины; так и закружится в водоворотах, зажурчит вода.
Но на этот раз старик не решился торить ручьи, засовестился. На этот раз он более пристально поглядел в ту сторону, где в просвете между домами видно было поле. Это там пели жаворонки, там так знакомо струился нагретый солнцем воздух, синел немудрящий лесок, и старика влекла туда непреодолимая сила.
Он побрел в том направлении, сначала как бы на разведку. А выйдя за дома, обнаружил канаву, заросшую кустами. Вот вдоль этой канавы он, забывшись, и пошел, по пути приглядываясь к мокрым клочкам блекло-желтой прошлогодней травы, к голым прутьям тальника, на которых сидели набухшие и лопнувшие почки, словно божьи коровки со слегка разомкнутыми крыльями, готовые улететь. Оглянулся — город как бы отодвинулся от него, отдалился; тише стал шум машин, зато громче и дружнее песни жаворонков.
Если повести взглядом вокруг себя, город занимает уже треть всего окоема. Старик разглядел над крышами домов острые верхи башен кремля и празднично сверкающий купол Софийского собора, тонкую стрелу телевизионной башни, белые жилые здания, маленькие, как спичечные коробки, и зеленые вагончики ползущего среди них поезда. Строительные краны, словно журавли над колодцами, стояли на окраине тут и там.
«Ишь какой красивый! — думал он, глядя на город, и почему-то мысль тотчас перескочила на сына. — Молодец у меня Борис! Такой город выбрал! Непростой, старинный. Эва, как его раньше-то называли — Господин Великий Новгород. Это не просто звали — величали! Было за что, значит. Где-то, в каком-то городе есть улица Вольного Новгорода. Не в Москве ли? Вот какой почет! И Борису моему тоже почет: пригласили, должность дали, квартиру. Он у меня мужик головастый».
От солнца блестели стекла домов, и занятно было вообразить, что за каждым бликом оконного стекла своя жизнь, свой мир и не одна человеческая судьба, которая у каждого сложилась по-своему.
«Дома как пчелиные соты, — усмехнулся старик. — Живут пчелы в них, ползают, жужжат… И весь город как улей. Или как много ульев».
Он покачал головой и пошел дальше.
Канава, вдоль которой шел старик, была не единственной здесь, на поле; еще две или три тянулись справа и слева, деля огромную площадь на несколько широких и длинных полос. Все они упирались в поперечную гряду кустов, что виднелась впереди.
«Какое поле! У нас после войны колхоз был — на полтораста гектаров пахотной земли. Может, чуток побольше. И все полтораста из клиньев да полосок, как лоскутное одеяло. Так и звали — платки. Придет бригадир наряжать: Евгеньич, клевер скирдовать на Спасские платки! За соломой поезжай на Белоусовский платок! Там кусты, тут камни, в ту сторону — роща, в эту — канава».
Он представил себе: что если бы вот это поле, подступающее к городской окраине, пахать не тракторами, а, как бывало, на лошадях? Пока от края до края борозду проведешь, лошадь с ног собьется.
«А что там?» — гадал старик, вглядываясь в струящееся марево. Ему говорили, что где-то тут, за полем ли, за кустами ли, течет река Веряжка, маленькая — перепрыгнуть можно. А за Веряжкой лес, за лесом опять поле и луга; там уже, надо думать, настоящий деревенский мир с огородами и проселками, с коровами на лугу и с отдаленным рокотом тракторов, с запахом оттаивающей земли.
