Он не боялся смерти ни на фронте, ни теперь. Во всяком случае, никогда не думал о ней. Теперь, доживая свои последние годы, старик не думал о смерти, пожалуй, именно потому, что со смертью у него все будет благополучно: она придет в свой час, и его похоронят неторопливо и степенно, соблюдая все обряды и обычаи, вот как умерла и как была похоронена его старуха. И поплачут над ним, и скажут сочувственные, скорбные слова — все чин чином.
Такая смерть не страшна. Что ее бояться! Пожил свое, чужого века не заедая, и совесть его спокойна, можно уходить.
Другое дело — гибель старшего сына. Она не по законам природы и не по законам человечества. Она противна естеству и всему устройству мира. Душа сына кричала теперь в старике от обиды и великой несправедливости. И это уже безвозвратно. Что тут поделаешь! Война виновата.
«Ишь, вода не уходит никак, глина тут. — Старик хитрил в мыслях, старался отвлечься от тяжелых раздумий. — Вон там самое гиблое место. Нет, досками тут не поправишь дороги, надо лужу ту спустить, сразу суше станет. Эту лужу туда, а ту — в следующую».
Сверху-то хорошо было видно, как и что.
Старик оделся, вышел на улицу, постоял у подъезда. «Заступ бы, да где возьмешь!.. Ну и жители! Ни заступа у них, ни топора с пилой. Как живут? — говорил он мысленно сам с собой, не замечая, что и губами двигает, и плечами пожимает. — А живут ведь…»
Вокруг дома валялось множество дощечек, битых кирпичей да и целых немало. Старик досадовал, глядя на все это: кабы такое богатство валялось в деревне! Давно прибрали бы, определили к месту: битые кирпичи — на печку, деревянную щепу — на дрова, обрезки досок сгодились бы на мелкие поделки. А тут никому не нужно, никто на это не зарится. Чудная жизнь! То, что явно имеет цену, тут не имело никакой цены. Возьмись подбирать, складывать к месту — засмеют. И в самом деле — куда? зачем?
«Знамо, в богатой семье крошки со стола не собирают», — вздохнул старик. Он набрал охапку дощечек и ступил с асфальта на мягкую землю. Пробирался между лужами, по кучам оттаявшего грунта осмотрительно, иногда бросая под ноги дощечки.
На этот пустырь по осени, да и зимой, свозили землю из котлована. К тому же через микрорайон прокладывали прошлым летом линии водопровода и канализации, и все эти рвы и канавы небрежно, кое-как заровняли бульдозером. Теперь под кучами песка и глины подтаивал спрессованный, заледенелый снег, они оседали, расплывались.
Лужи стояли на пустыре глубокие, и отражались в них весеннее небо с пухлыми облаками, телевизионные антенны над крышами многоэтажных домов, стрела ближнего башенного крана. Здесь, на окраине города, явственно слышалось пение жаворонков над недальним полем, и ветер был совсем негородской — с запахом отошедшей земли, травяной прели из низин да еще с горьковатой примесью зеленеющих тальников. Старик остановился, придерживая шапку, поглядел на небо, ладонью прикрыл довольную улыбку: «Небось жаворонки недавно селились здесь, где я стою, да вот люди их потеснили. Потеснить-то потеснили, а птахи знай жмутся поближе к родному месту. Родина тут у них, а родина для любой твари много важит… Небось тоже жавороночьи деды-прадеды тут жили, и все такое…»
Он огляделся деловито, ощутив знакомый ему прилив сил, и жажда деятельности овладела им. На первый же взгляд ясно, что лужи стоят одна повыше, другая пониже, все на разных уровнях, как озера в горах. Особенно соблазняла старика самая большая. Ее отделял от соседней узкий перешеек, только копни — так и стронется вода. С большими хитростями он пробрался к перешейку, нагнулся над ним — земля из-под сапог медленно раздавалась, ноги утопали в ней; узкой дощечкой старик успел прокопать канавку и, отступая, с удовлетворением следил, как зажурчал ручеек. Сначала он был мутным, рыже-желтым, и муть тяжелым облаком ворвалась в нижнюю прозрачную лужу, заволакивая дно ее; потом ручеек посветлел, в нем стали видны желтые комья глины, которые перекатывал узкий поток.
Воды в меньшей луже заметно прибыло, и старик из предосторожности отступил на шаг. Наконец, ручеек замедлил свое течение, уровень воды сровнялся в обеих лужах, и они успокоились. Теперь напрашивался еще один ручеек в обход старого валуна, вывернутого бульдозером. Старик встал на камень, наполовину утонувший в глине, и начал прокапывать еще один канал.
— Дед, ты чего? — раздалось вдруг удивленно и радостно.
Старик поднял голову — внук Витя стоял с портфелем на кромке тротуара: с уроков, значит, явился.
— Ты уже из школы? Почему так рано? Небось сбежал, а?
Старик, покряхтывая, продолжал копать.
— А у нас последнего урока не было. Учитель-трудовик заболел.
— Это который вас труду учит?.. Хм… Ну, иди сюда, урок труда будем проводить.
Старик подмигнул внуку, радуясь, что теперь он уже не один. Во всяком деле нужен помощник. Витя шагнул было сразу в грязь.
— Ты куда?! С ума сошел? А портфель? Положь его на место, потом уж…
Витя слетал в минуту, отнес портфель домой. Примчался, запыхавшись, а на кромке асфальтового тротуара усомнился:
— Папа заругает.
— Может, даже и выпорет, — подтвердил дед.
