Старик, закончив эту урочную работу, опирался на заступ и долго простаивал так, оглядываясь вокруг. Он замечал, как почернела и взгорбилась дорога, выходящая за деревню; как настойчиво, горячо светит солнце; как пухлы облака и сине небо; как быстро нагрелись рукав и пола полушубка, освещенные солнечными лучами.
«Весна, — думал он, вытирая пот со лба. — Вот и весна пришла…»
Прокопать эту канавку возле дома — значило провести решительно черту, отделяющую зиму от весны, и осознать происшедшую перемену.
А как сойдет вешняя вода, зазеленеет вешняя луговина. И зелень эта будет такого же нежного оттенка, как синева весеннего неба…
— Дед, а ведь Андрей прав. Мы с тобой действительно ирригаторы.
— Я не против. Аллигатор так аллигатор.
— Дед! — Витя хохотал, рискуя свалиться в яму. — Аллигаторы — это крокодилы. Все ты путаешь. Что же, по-твоему, мы крокодилы, что ли?
— Ладно. Ученые больно. Сидите возле телевизора целыми днями, нахватались всего понемногу. А вот чуешь ли ты, как от земли холодом тянет?
Витя сморщил румяный нос, понюхал воздух:
— Нет.
— А я чую. Мерзлая земля в глуби, не оттаяла насовсем. И не скоро еще прогреется.
— А как ты чуешь? — Витя шмыгнул носом. — Вот так?
— То-то, что не знаешь, илигатор.
Невестка пришла на обед. Дед с внуком ее даже не заметили. Она постояла, глядя на них обоих сначала удивленно, потом с усмешкой, затем махнула рукой и ушла домой. Немного погодя она окликнула их с балкона:
— Евгений Евгеньевич! Витя! Идите обедать.
«Тьфу! Хоть и хорошая женщина, умная, ученая, а чего-то в ней не то. Культурности много, а простоты не хватает. Ну, какой я тебе Евгений Евгеньевич! Неужто трудно отцом назвать? Чай, язык-то не отвалится».
— Не хотим, мама! Здесь знаешь как здорово!
«Когда я в отцов дом свою Варвару привел, попробовала бы она назвать моего папашу по имени, по отчеству! Он бы ей устроил веселую жизнь, да и мне заодно! Тот, бывало, только бровью поведет, только взгляд один кинет, а уж мы, молодые, — ни усмешечки, ни лишнего словечка…»
— Да будет вам! — сказала невестка с досадой. — Что вы там!
И старик, устыдившись вдруг того, чем они с внуком занимались, заторопился:
— Нет-нет, Витюха, пойдем обедать.
— Ну, дед. Жалко же уходить. Да и есть-то не хочется. Давай еще немножко…
— Я те дам не хочется! Пошли, пошли, парень.
Осторожно, по дощечкам, по кирпичикам выбрались они на тротуар. Долго отмывали обувь в теплой луже.
— Ну и здорово же мы! — приговаривал Витя. — Какие у нас каналы! Иногда вдруг обвал — ух! — и запрудит. Водохранилище накапливается. Потом водопад откроется, забурлит. Слышишь, за тем камнем бурлит? Это я устроил.
За обедом только и слышно было, как Витя без умолку болтал:
— Там у нас все, мам, есть: водопады, подземные реки… Знаешь, как интересно! Вот если бы колесико приделать к плотине, будет крутиться. Как, дед, а?
— Мельницу можно ставить.
— Со спичечный коробок!
— Ну, а если турбину небольшую, — подсказал Андрей, не отрываясь от книги, — да генератор — электричество пойдет. Свечной заводик рядом поставите.
Невестка не говорила ни слова, но ирония Андрея была ей по душе, они с сыном даже обменялись понимающими взглядами, улыбнулись.
— Ты понимаешь, Витюшка, — толковал Евгений Евгеньич, которому обиняком хотелось как-то объяснить ей свое участие в этом ребячьем деле, — вот мы спустим эти лужи, уйдут они, и пустырь сразу просохнет, можно будет через него ходить. Мучаются же люди! А ты говоришь: ирригация.
— Дед, так ведь вот это и называется ирригацией. Осушение болот и так далее. Верно, Андрей?
— Что-то ты путаешь, Витя, — вмешалась невестка. — То, чем вы там занимались с Евгением Евгеньевичем, скорее называется мелиорацией.
— Проще говоря, глупости это, — добавил дед. — Дурака валяли мы с тобой, Витюшка.
Было что-то заискивающее в тоне его голоса, когда он говорил. Старик невольно подлаживался к невестке, старался ей угодить, а для того готов был подсмеиваться и над самим собой.
Никогда бы он и себе не признался в том, что побаивается ее. Она вызывала в нем смешанное чувство уважения и отчужденности. Это была женщина выше его понимания, женщина из иной среды и даже будто бы из иного мира. Старик робел перед ней вовсе не потому, что она могла его упрекнуть в чем-то или, избави боже, обругать. Нет! Робость эта возникала неизвестно отчего.
Он замечал, что невестка за обедом подкладывает ему лучший кусок; она заботливо закроет окно, если он сидит рядом; она следит, чтоб он всегда был чисто и тепло одет. Но старик нутром чувствовал, что вся эта забота о нем идет не от сердца, а от сугубой порядочности и справедливости невестки, выросшей в семействе строгом, культурном. И ему было холодно от такой заботы.
