Витя вопросительно смотрел на него.
— А ты что, боишься порок? Если боишься, тогда стой там, на асфальтике.
Внука задело за живое. Он уже пробирался по дедовым следам.
— Каждый на этом свете исполняет свое дело, — наставительно сказал дед. — Не знаю, как на том, а здесь у нас всякому свое предназначение. Вот твое дело — баловаться, а отцово — пороть.
Такая философия не пришлась внуку по вкусу.
— Ага, тебе-то хорошо говорить, тебя ругать не будут! И пороть тоже.
— Еще бы меня! Я свое получил. Знаешь, сколько я этих порок вытерпел?
— Ну, сколько?
— Целый воз прутьев об меня когда-то обломали. Ей-богу, не меньше.
Старик покрутил головой, словно это было главное удовольствие в его жизни — порка прутьями.
— Ну да! Сам говорил, что отец твой в поле работал с темна до темна и даже выпороть тебя ему было некогда.
— Да что там, бывало! Нечего греха таить.
Он с трудом выдергивал тяжелые от налипшей грязи ноги, передвигаясь с места на место. Разговаривая, старик не забывал о деле. Прищурившись, он прикидывал, как бы ловчее спустить воду из лужи. Осторожно приблизился к опасному месту, копнул два раза, и освобожденная вода хлынула под уклон.
— Видал? — он удовлетворенно выпрямился.
— Во здорово! Ну, ты даешь, дед!
— А ты думал как?.. Осторожно! Кинь досочку вот сюда. Тут, знаешь, по колено можно увязнуть, и не вылезешь потом до морковкина заговенья. Если, конечно, не вытащат краном.
— Что ты, дед! Какой же кран сюда подъедет!
— Верно. Увязнет по уши.
— Дед! Где это ты видел башенный кран с ушами?
Так они переговаривались, а сами пробирались все дальше и дальше, по пути совершая свои благие дела.
— Во здорово! — то и дело восхищался внук. — Смотри, как вода хлынула! А та лужа уже мелеет! А эта, наоборот, огромная стала.
До чего хорош парнишка! Ишь, щеки пухлые, разрумянились, а глаза-то, глаза — уж больно голубы, как у куклы, как нарисованные.
— Давай-ка, Витек, вот здесь прокопай, спустишь сюда эту лужу.
— Дед, это все горный массив у нас, так по географии называется. Видишь, здесь горные хребты, вершины, ущелья, скалы, а между ними озера, реки с водопадами. Верно? А в той горе гроты образовались, подмыло озеро…
— Пусть будет так. Вообще-то здесь просто пустырь, гиблое место, но раз ты говоришь «горный массив», пусть будет горный, хрен с ним.
Внук принес дощечек и кирпичей, чтобы подкладывать под ноги. У них были уже свои дороги, переходы, мосты. И все-таки они то и дело увязали, помогали друг другу выбраться и опять торили ручейки, оживленно переговариваясь.
Странную картину представляли они со стороны: дед в сдвинутой набекрень зимней шапке и внук-школьник в распахнутой куртке. Залезли на самую середину пустыря, копаются среди груд земли, среди луж, в самых гиблых местах. Прохожие, шагая от автобусной остановки по дощатым мосткам, поглядывали на них с ироническими улыбками. А с пустыря слышалось:
— Дед, вон там обвал произошел. Тебе близко, прочисти русло реки.
— Есть! — отвечал старик азартно и пробирался к засорившемуся ручейку.
— Дед, смотри, у меня подземная река! — звенел мальчишеский голос. — Видишь? Ключом бьет!
— Вижу. Здорово!
— Система ирригационных сооружений, — раздалось с кромки тротуара.
Они оглянулись оба — Андрей стоял, покачиваясь с носка на пятку. Он, видимо, долго стоял, наблюдая за ними с насмешливой серьезностью.
— Иди к нам! — восторженно закричал Витя. — Скорей! Тут знаешь как интересно!
Но старший брат только повел плечами, пренебрежительно этак.
Вот всегда он так: бросит два-три непонятных слова и замолчит. Невестка говорит: переходный возраст. Мол, взрослым еще не стал, а из детства уже вышел. А дед о старшем внуке думал иначе: характер такой, мамин характер. Ровно, как мама, будет обходить лужицу; как цыпочка, так и сынок чинно ее обойдут. Паренек неплохой, но попроще бы ему быть, поближе с товарищами. Очень уж он себе на уме. И, наверно, много о себе понимает. Однако умный паренек, смирный, уважительный, плохого не скажешь.
— Иди же, Андрей! — опять зовет Витя.
Этот совсем другого характера: и компанейский, и шумный, и простецкий.
Андрей повернулся и ушел, бросив насмешливо:
— Ирригаторы.
— Ну и ладно. Пусть себе идет.
А солнце! Ах, как хорошо солнышко светило!
— Нынче, Витек, день такой — жить хочется! День больно погожий. Весна!
— А мне, дед, и зимой хочется.
— Ну-ну. Дураков-то нету.
Для старика весна — не календарная, по «численнику», а настоящая, истинная весна в природе — начиналась обычно так: однажды он замечал, что по тропинке от крыльца мимо изгороди пройти нельзя — с обеих сторон снег потемнел, осел, напитался водой. Тогда он брал заступ и, бросив все дела, начинал копать длинную канаву через сугроб, через тропинку, мимо палисадника, под уклон. Он безошибочно угадывал под снегом канавку, прокопанную в земле еще давным-давно. И вот шумит вода в глубокой траншее, пробитой в сугробе. Потом она проторит себе более удобное ложе, подмоет сугроб.
Ручей не иссякнет до тех пор, пока не стает весь снег вокруг дома и в огороде.
