Подхожу наконец к дому. Скромное одноэтажное белое бунгало с отштукатуренными стенами и гаражом под террасой. Марли здоровается со мной на крыльце и говорит, что ее напарница Кейт, автор и разработчик видеоигр, сейчас занята в «Зуме», так что нам придется пообщаться на заднем дворе. Следом за ней я обхожу дом, захожу в беседку, огороженную деревьями и кустарниками. Мы садимся за стеклянный столик на четверых. Зонтик раскрыт, хотя сейчас и не нужен: благодаря дому и деревьям в тени весь двор, и здесь как минимум на пять градусов прохладнее, чем перед домом. Мне жарко, как будто это я прошел полпути в гору, а не машина. Я усаживаюсь, а Марли исчезает и возвращается с двумя стаканами воды со льдом. Марли – белая женщина, спортивная, с седеющими каштановыми волосами, собранными в аккуратный боб. На ней черная рубашка, джинсы с высокой талией и шлепанцы.
Начинаем мы со светской беседы. Марли рассказывает мне, что они с напарницей живут в Ванкувере, но снимают дом здесь, как правило, на два-три месяца, в зависимости от расписания и задач. Кейт – астматик, так что качество воздуха для нее критически важно. Тоскливо выслушиваю что-то об индексе качества воздуха и о содержании твердых частиц.
После некоторого молчания Марли спрашивает, чем я занимался, кроме перезагрузки фильма.
– Две недели назад я подписал контракт на написание книги о моем опыте на съемочной площадке и за ее пределами, в том числе о том, что происходит сейчас со съемками перезагрузки и что может произойти потом. Так что считайте, что вы уже в книге. Сначала будет только подкаст, а если получится, то можем и в печать.
– Прошу, будьте ко мне снисходительны. И поздравляю!
– Спасибо. Само собой. Но я, похоже, откусил больше, чем могу прожевать.
– Я уверена, будет здорово, – говорит она. – Не то чтобы я что-то смыслила в написании книг, но… Можно спросить, чем вы занимались до подписания этого контракта? Простите, не хочу говорить как на собеседовании, мне действительно любопытно.
– Ничего стоящего упоминания, – отвечаю я. – Жил, как паразит, за счет чужой доброты. Кстати, о паразитах. Продюсер Джордж сказал, что в прошлую пятницу вы официально подписали договор.
Марли смеется. Громко, коротко, отрывисто. Я вспоминаю смех Клео.
– Я уже начала работать над сценарием, его почти не придется дорабатывать.
Я киваю, хотя вопросов мне никто не задавал. Она продолжает:
– Если серьезно, я планирую просто добавить немного основательности, нарастить соединительную ткань между некоторыми сценами. Там-сям фрагменты и, возможно, сделать подлиннее концовку. Хотя нет, «сделать подлиннее» тут не подходит. Как насчет небольшой ложки дегтя? Например, наложения большего количества текстур? Посмотрим, что я буду чувствовать, когда доберусь до финала. Я ничего не сокращаю, в том числе то, что обычно остается вне сценария. Я солидарна с Валентиной и Клео: актерам этого фильма тоже важно открыть для себя темные уголки сюжета. Думаю, именно в этом иногда и заключается жизнь истории. Режиссеру трудно такое признавать.
Я выражаю согласие и даже не вру.
– Я удивлен, что ваше мнение разделяют финансисты.
– Позвали канадского режиссера, а самим нужен только грант.
Я склоняю голову. Ошеломленный, завороженный, сбитый с толку.
– Простите, я всю неделю перешучивалась так с Кейт. Изначально продюсеры были заинтригованы, скажем так, моим послужным списком в получении грантов в Канаде. Но, как оказалось, студия оплачивает все счета. Они убеждены, что фэндом «Фильма ужасов» покажет себя с лучшей стороны.
– А вы что думаете?
– Мне удалось убедить студию, что фанаты объявятся, но только если мы максимально приблизимся к фильму, который они никогда не видели. Я настояла на использовании оригинального сценария. Как уже сказала, все изменения будут косметическими.
– Интересно и поразительно, честно говоря. Я думал, если фильм когда-нибудь снимут, нужно будет сгладить все неровности и острые углы, а в титрах будут яркое солнце и сияющие глаза.
– Я бы так не сняла.
– Ну это вы сейчас так говорите. Подождем пробных показов, ладно?
– Обсудим, когда придет время.
– Позвольте сыграть адвоката дьявола. – Я поднимаю руки, как бы говоря, что в рукавах ничего не припрятал, у меня и рукавов-то нет. – Вы беспокоитесь, что может получиться как у Гаса Ван Сента в его покадровом, посценном ремейке «Психо»?
– Не совсем. Если бы люди могли увидеть тот фильм, который сняли вы, я бы подошла к перезагрузке по-другому – и не факт, что вообще взялась бы за нее.
– Момент повторить невозможно, особенно потерянный. Правда?
– Речь не идет о воспроизведении конкретного момента. Фильм – любой, даже провальный – это разговор со зрителем, который сам выбирает, куда погрузиться. Этот фильм расскажет правду об эмоциях, которую можно передать только языком кино и ужасов. Если мы все сделаем правильно, фильм и сейчас заговорит с нами так, как это было бы тридцать лет назад. И как это будет через тридцать лет, если кто-то из нас все еще останется здесь, проецируя кино на стены разрушенных зданий.
