Теперь, встретившись лицом к лицу, мы находимся в более-менее равных условиях – если, конечно, такая вещь, как равенство, вообще существует. Но если говорить об уровне жизни… Джордж моложе меня лет на десять, загорелый, с широким развитым торсом, носит рубашку-поло и солнечные очки-авиаторы. Я, как всегда, уставший (сказываются стресс и возраст), в потертых черных джинсах и белой рубашке.
Он «разбирает сюжет» фильма, говорит об «арках персонажей» и сыплет бессмысленными новомодными словечками. Затем переходит к моей роли за кулисами, предстоящей встрече с режиссером и так далее. Все это можно было бы обсудить по почте, по телефону, в «Зуме» – но я настоял на личной встрече. Не знаю зачем. Наверное, хотел хоть как-то себя занять, пока мы не начали готовиться к съемкам. Кофе бесплатный, опять же. А может, мне просто хотелось показать Джорджу зубы.
Мы уже собираемся расходиться, и вдруг он говорит:
– Представляете, я случайно узнал, что подруга моей кузины, с которой мы были весьма близки – в детстве с восьми до восемнадцати лет каждое лето ездили на озеро Уиннипесоки на две недели, – так вот, ее подруга работала с вами над «Фильмом ужасов». Ну разве не безумие?
Безумие, ага. Предполагается, что я соглашусь. Подтвержу, что эта подруга участвовала в съемках и действительно может их помнить. Но на самом деле это вранье, которое я слышу от всех подряд. Наш фильм, бывший когда-то частью объективной реальности, с годами оброс слухами, стал легендой. И самое интересное, что люди ждут от меня подтверждения их причастности. Но я-то знаю, что все это небылицы, заточенные под чью-то выгоду слухи.
Выходит, вся сфера искусства держится на слухах и небылицах. Наверное, так и должно быть, да и кто я такой, чтобы возражать? Но моя сила в том, что я никогда им не подыгрываю.
– Правда? Как ее зовут? – спрашиваю я.
Я настаиваю, чтобы люди называли имена тех, кто якобы был со мной на съемочной площадке тридцать лет назад. Уважаю тех, кто по крайней мере пытается, выкладывает карты на стол, чтобы я мог их разоблачить. А вот человек индустрии X (настоящий монстр, берегитесь людей из индустрии X, аргх!) непременно придет в замешательство и начнет обижаться на то, что я имею наглость спрашивать имя, которое он не может назвать.
Зонт над нашими головами дает неверную, зыбкую тень. Загорелый продюсер Джордж внезапно бледнеет, и загар блекнет.
– Как зовут мою кузину?
– Нет. – Я проявляю терпение. В конце концов, должность помощника продюсера означает, что нам с ним еще работать. – Ее подругу. Которая была со мной на съемочной площадке.
– А, понял, ха-ха. Да она мне как-то не сказала, а я забыл спросить. – Он яростно жестикулирует, мол, и правда забыл. – Ее подруга была, скорее всего, среди статистов и помощников, вряд ли вы ее помните.
Я перегибаюсь через стол, убирая ступню с ножки. Стол шатается, Джорджева пустая кофейная чашка подпрыгивает, заваливается набок, кружит, как в сливе раковины или водовороте, и капли тепловатой коричневой жидкости вытекают на стол. Джордж потешно тянется за чашкой, но его неуклюжесть уничтожает пафос и комичность момента. Он поднимает чашку, наклоняется, завороженный моей кошмарной улыбкой – улыбкой, которую не видела ни одна камера на съемках.
– Ваша кузина, – говорю я, – не знала ни единого человека с площадки. Не обманывайте ни меня, ни себя.
Глаза за солнечными очками моргают. Даже не видя его глаз, я знаю, каким взглядом Джордж сейчас смотрит. Я завораживаю, гипнотизирую людей, управляю ими очень просто – называю лжецов лжецами, избегая самого этого слова.
Затем я уничтожаю магию момента, спрашивая, не может ли он одолжить мне десять баксов на парковку, а то у меня нет наличных. Джордж не знает, правда это или нет. «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей», ага.
Вообще-то я хороший человек. Правда. Я честен, вежлив, сострадателен. Отдаю, что могу. Последнюю рубашку отдам, если нужно. Даже смиренно терплю, когда меня поливают дерьмом: профдеформация, можно сказать. Но люди, которые врут, что были на съемках «Фильма ужасов», раздражают, выводят из себя и бесят. Простите, но вы не имеете права говорить, что были там, если это не так. Не заслужили. С моей стороны это не столько нарциссизм (хотя, может, и он тоже, ведь нарцисс не знает, что он нарцисс), сколько охранительство. Я не могу изменить прошлое, но могу защитить чужие честь, работу, потраченное время. В конце концов, наша съемочная группа включала не сотни человек, даже не десятки. Нас было очень немного. И да, сейчас нас стало еще меньше.
